Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— Велели сказать: завтра от самого заката пойдёт всё, что за четверо суток накопило, до третьих петухов стоять будем! — ответил дозорный, переводя дух. — Кондрат Ильич с Александром Романовичем уже рогатины клиньями крепят!
Проводив вестового к людской, я задержался на тёмном крыльце и посмотрел вниз, где из цокольного окна кухни ложился на землю ровный жёлтый прямоугольник света. Большая печь спокойно держала огонь вторые сутки, а на завтрашний полдень у меня ещё с двадцать шестого числа был сговорён общий котёл на кромке — просто оттого, что людям третью неделю кряду нечего было есть у воды, кроме сухого пайка.
Глава 30. Общий котёл
Первым в общий котёл сунул свою плошку Стёпка — вовсе не по старшинству и не по особому праву, а просто оттого, что торчал ближе всех к треноге и никто из взрослых не догадался вовремя схватить его за вихор. Вся торжественная строгость минуты рассыпалась от этого в один миг, однако до раздачи горячего нам предстояло прожить ещё добрых полдня.
С раннего утра двадцать девятого числа я укладывал подводу во дворе: полтора пуда перемытого пшена, солёное сало, две плетёнки лука, четыре пласта копчёного судака, два свежих каравая да глубокую чугунную кастрюлю под шкварки. Когда я утягивал верёвкой край рогожи, у колеса вырос Аникей Прохорович со сложенной белоснежной камчатой скатертью на локте.
— Помилуйте, Аникей Прохорович, вы это великолепие куда несёте? — спросил я, придерживая узел на грядке. — Уж не в лес ли к Чёрному Броду?
— Ваше сиятельство изволит ехать кормить людей на береговой службе, — произнёс дворецкий тоном, каким формулируют закон всемирного тяготения. — Без пристойного столового белья господину в поле никак невозможно: не на голом же колесе хлеб ломать, как обозным кашеварам!
— Побойтесь бога, какое столовое бельё у земляной ямы при трёх десятках мужиков с рогатинами! — взмолился я, представив лицо Кондрата Ильича при виде парадной камчи на пеньке. — На кого я её там расстелю — на цепных волкодавов или на мокрый ольшаник?
— И при покойном батюшке вашем на охоте кушали с чистого полотна, ваше сиятельство, порядок везде должен оставаться порядком! — возразил старик с глубоким укором, но, уступив после пятиминутного торга, с великим достоинством вручил мне сложенное камчатое полотенце: — Извольте тогда хоть рушник под караваи взять, и христом-богом прошу — закопчённые чугуны им с огня не таскать!
Вернуть полотенце рука не поднялась. Когда я уже разобрал вожжи на облучке, на крыльцо вышла Елена Дмитриевна, а за её плечом в дверях встала Софья, стиснув в пальцах край передника.
— Матушка, ровно в семь садитесь внизу у печи, всё как вчера, — напомнил я с телеги. — Прошка у заслонки, Аникей Прохорович с краю, Софья командует ложками. Кто придёт сам — тот и сядет, силой никого не звать.
— Поезжай спокойно, Миша, порядок я выучила, — ответила мать, поправляя платок на плечах. — Двадцать один год я этот дом держу, один вечер без твоей опеки как-нибудь удержу.
Я посмотрел на притихшую сестру. Она не сводила с меня огромных серых глаз и не делала ни шагу к ступенькам — это упрямое молчание говорило громче любых просьб.
— Даже не начинай проситься со мной, птица, уговор у нас твёрдый, — сказал я ей мягко. — Не сегодня и не в одиночку. А третье условие нынче работает против меня самого: меня вечером дома не будет, я стану у котла на реке, так что за старшую у печи остаёшься ты.
— А я вовсе и не просилась на твою речку, нечего заранее ворчать! — фыркнула Софья, тряхнув косичками, хотя кончик её веснушчатого носа побелел от тревоги. — Я просто вышла проверить, не забыл ли ты нож, и наказать, чтобы ты в мокрую глину без камня не ступал и Сашу к утреннему пирогу домой привёз! А за ложками и за Аникеем Прохоровичем я лучше тебя присмотрю!
Я улыбнулся ей и тронул вожжи. Двадцать восемь дней я никому не отдавал этот дом даже на час, стягивая все нитки в свои руки, а сегодня уезжал в ночь и впервые спокойно оставлял печь на четверых людей, которых не требовалось проверять.
Артельный котёл мы с Власом подвесили на треногу к полудню. Кулеш на тридцать с лишним ртов — совсем не то, что варка в горшке на четверых: вода в большом чугуне закипает долго, потом бурлит не унять, пшено норовит пригореть ко дну раньше кипения, а лука на глаз всегда кладут вдвое меньше нужного. Сало я топил в четыре захода, складывая золотистые шкварки в кастрюлю отдельно, а на резку двух плетёнок лука усадил разговорчивого Фёдора и широкоплечего Карпа, подправив обоим ножи на бруске. Карп рубил крупно и молча, а Фёдор частил в мелкую крошку и всё допытывался, к чему у реки такие хитрости.
— Затем, Федя, что мелкая крошка в кипятке разойдётся без следа и даст бульону чистую сладость, — пояснил я, снимая шумовкой шкварки. — Будет человек черпать со дна и подивится, отчего пшено такое ласковое вышло.
— А Карпова крупная сечка тогда на какую потребу, ваше сиятельство? — спросил Фёдор, утирая слезящиеся глаза рукавом.
— А крупная пусть на зуб попадается, — усмехнулся я. — Мужику после смены приятно, когда в ложке не пустая размазня, а добрый кусок плавает.
Пшено я засыпал в крутой кипяток и четверть часа мешал со дна двуручным кленовым веслом, которое у коновязи чисто вытесал Влас.