Погасший очаг - Алекс Эвейкин
Тридцать человек притихли, переглядываясь в рыжем закатном свете. И тут Стёпка, который всей этой взрослой словесности вполуха не слушал, деловито шагнул к треноге и сунул под черпак свою щербатую плошку:
— Мне с краю налейте, ваше сиятельство, а то нам с возчиками сейчас порожние бочки до темна в деревню гнать!
По берегу прокатился тёплый смешок, и натянутость сошла без следа. Первыми, как мы и условились со старшим, подошли люди Кондрата; следом принял чашку Влас и, сняв первую ложку с дымящимся судаком, уважительно крякнул в бороду:
— Ну и навар сотворил ты, Михаил Романович, с одной такой миски в груди будто вторую печку затопили! Ну-ка, Фёдор, подставляй свою посудину, не задерживай очередь!
— Да я хоть сейчас против медведя с голым колом выйду, дядька Влас, до того сладко по жилам пошло! — отозвался повеселевший Фёдор, принимая полную манерку.
Дальше двинулся Евсей Тарасов со своим десятком. Рыжий Сила протянул закопчённый котелок на двоих и попросил вполголоса с широкой улыбкой:
— Ваше сиятельство, уважьте, черпните со самого донышка, где со шкварками да с рыбкой погуще! Чтоб прямо как дома у матушки!
Я зачерпнул ему со дна полную меру с крупным ломтём судака, и парень отошёл к бревну, обеими ладонями прижимая горячую жесть к груди, как праздничный гостинец. Последним из полумрака у коновязи подошёл Саша: молча зачерпнул кулеш в манерку, сел на бревно рядом с Кондратом и принялся есть. За весь вечер мы не обменялись ни единой фразой, но пока я смотрел, как брат выедает мой кулеш, шестидневная заноза между нами вышла сама собой.
Когда подводы со Стёпкой, возчиками и пятью сменившимися караульными укатили к околице запирать на ночь выгон, на кромке осталось ровно двадцать два бойца. Я прикрыл глаза и осторожно прислушался к себе — под рёбрами стояла прежняя глухая пустота. Ну и ладно, решил я спокойно: люди перед ночью сыты, в животах у них горячее с дымом и салом, а дальше вывезем руками.
Подземный гул оборвало в четверть девятого, будто под речным дном разом остановили жёрнов. В звенящей тишине стало слышно, как ледяная вода шуршит по мелкой гальке на перекате.
— В строй к воде, живо! — скомандовал Кондрат Ильич.
Два десятка мужиков поднялись от костра одной стеной без лишнего окрика. Саша уже стоял на откосе с обнажённой саблей; поймав меня взглядом через кострище, он указал клинком в середину цепи:
— Михаил, становись промеж Матвея и Власа! Пятку в камень и с места ни на шаг не сходить!
Место в общем строю было названо вслух при двадцати двух свидетелях. Я перехватил ясеневое древко, встал на точку и вдавил каблук сапога за береговой голыш.
Первая тварь выметнулась на перекате — длинная, низкая, в чёрном речном иле, летящая рывками в дыры собственного ломаного стука; трава за ней ложилась грязно-седой. Следом вторая взрезала воду ниже брода, а с левого крыла, из-под крутого глинистого обрыва, откуда они не ходили двадцать лет, ударил крик дозорного:
— Ещё две из-под кручи лезут, братцы, сразу четыре вышло!
— Держать линию, никому в воду за ними не бежать! — крикнул Кондрат с правого изгиба отмели. — Левый край, сомкни древка плотнее к Тарасычу! Матвей, что в омуте?!
— В омуте покуда чисто, — отозвался слева от меня рыбак не повышая голоса, и ему я поверил твёрже, чем глазам.
Первые четверть часа мы держали берег почти легко. Пока красный край солнца ещё цеплялся за дальний ельник, горячий кулеш работал в двадцати одном человеке вдоль всей цепи: сапоги не скользили в мокрой глине, рогатины не тянули рук, и едва первая тварь кинулась на наш стык у ветлы, Влас с Матвеем в один удар поймали её на перекрестья, а налетевший Саша со свистом всадил саблю поперёк хребта, свалив рассечённую тушу на гальку. Слева под обрывом люди Евсея и рыжий Сила так же дружно отбросили окованными древками третью и четвёртую обратно в пену.
В половине девятого солнце ушло за лес — и всё оборвалось в одну секунду. Справа глухо выдохнул Влас, дальше по цепи кто-то выругался сквозь зубы, вся линия просела на полшага в тину: три недели недосыпа у сырой воды разом легли на плечи свинцом. Правило заката сработало без пощады — от вечерней варки осталась лишь сытость, а впереди в речном тумане лежало два тёмных часа на голом умении.
В начале десятого вода вздулась горбом прямо перед нашим звеном. Из чёрной пены между мной и Матвеем вылетает вторая тварь — грузная, в речном иле; в лицо бьёт вонью мокрого железа и ледяным крошевом брызг! Я вжимаю каблук за камень, как учили между жердями на дворе, и опускаю рожон вполгруди.
Первый вдох.
Костяной гребень с разгона бьёт по рогатине сбоку; ясень трещит, выкручивая кисти, кожа на ладонях горит, но каблук сидит в глине намертво.
Второй вдох.
Она стелется понизу, метя под колени, — я резко бросаю остриё вниз и встречаю её поперёк шеи железной перекладиной, ровно как на шестом заходе во дворе!
Третий вдох.
Ноги от колена до бедра дрожат под бешеным весом студёной туши, но я не сдвигаю ступни ни на вершок: слева дышит плечом Матвей, справа упирается Влас, а за нашими спинами открытый луг до самой деревни!
— Стоит