Погасший очаг - Алекс Эвейкин
— Недосолено, князь.
— Знаю, Кондрат Ильич, нарочно руку придержал, — ответил я. — Людям всю ночь в строю стоять: с крутой соли к полуночи пересохнет во рту, а я не хочу, чтобы кто-нибудь в темноте с кружкой к воде пошёл.
Старшой подержал ложку на весу и сурово обернулся к дозорным:
— Слыхали, черти? Соли в котёл не сыпать, я запретил! — отрезал он так строго, будто сам это сейчас придумал, и зашагал к воде.
К пятому часу над кромкой стоял такой густой дух томлёного сала и дымной рыбы, что из-под шалаша вылезли собаки, а с бочками свежей ключевой воды прикатили Матвей со Стёпкой.
— Батюшки, ваше сиятельство, да ваш котёл от самой лесной развилки чуять, у нас кобыла сама рысью пошла! — радостно объявил Стёпка, спрыгивая с передка с деревянной плошкой наготове. — Батя говорит, на такой дух сейчас вся рыба со дна башку высунет!
Вокруг кострища к этому часу собралось тридцать человек, и десятеро из них были люди князя Аркадия Вышатина. Они подтянулись на запах по одному и стояли шагах в десяти, усердно толкуя о сбруе да погоде, чтобы показать, будто вышли к нашему огню случайно. Рослый двадцатилетний парень — рыжий и выгоревший на солнце, в конопушках через переносицу и со старым белым шрамом от серпа на большом пальце — подходил к треноге уже трижды: сперва онучу перемотать, потом за угольком, а на третий раз вытянул шею над паром и не выдержал:
— Ваше сиятельство… дозвольте спросить, чего вы туда кладёте, что так духмяно на весь луг тянет?
— Никакой тайны, земляк: пшено, сало со шкварками, двойной лук, копчёный судак да щавель для кислинки, — ответил я, проворачивая веслом гущу со дна.
Парень с уважением заглянул в кипящее жёлтое варево и шмыгнул носом:
— Надо же, с судаком! А у нас мамка в воскресный кулеш завсегда ещё горох клала, толкмяный, да конопляным маслом сверху поливала, как батя с поля вернётся.
— Толкмяный горох тоже хорош, только его с вечера замачивать надо, а у нас времени до заката в обрез, — сказал я, опираясь на весло. — Тебя как звать, откуда будешь?
— Сила я, ваше сиятельство, из Погорелки мы, — улыбнулся рыжий до самых конопушек.
— Сила, не вертись под локтем у их сиятельства! — окликнул его от козлов Евсей Тарасов. — Ступай к своим, не мешай работе!
Парень виновато моргнул светлыми ресницами и отступил на три шага, но к своему пологу не ушёл, оставшись с подветренной стороны. Через минуту к котлу подошёл сам Евсей Тарасов, прямой и сухой в старой унтерской выправке.
— Ваше сиятельство, я вам двадцать шестого бумагу показывал, не взыщите, — произнёс он негромко. — Пункт второй: люди состоят при своём старшем и довольствия от рода Ладомирских не принимают. Я тридцать лет служу, знаю, чем кончается, когда старший в строку не глядит.
— Я вас под роспись не зову, Евсей Тарасович, — ответил я спокойно. — Котёл стоит на нашей земле, я варю ужин на всех, кто у воды.
Тарасов хмуро потёр висок и отошёл, а мне впервые за месяц стало жаль этого старого служаку. Развязал казённый узел не я: в шестом часу от берега быстрым шагом поднялся Кондрат Ильич с каменным лицом и прошёл мимо котла прямиком к чужому пологу. Я подошёл на шаг следом, не перебивая старших.
— Слушай сюда, Тарасыч, двух строёв к ночи у переката не будет, — заговорил Кондрат жёстко. — Оно выйдет разом, я такое за двадцать лет дважды видал, и оба раза строй стоял один. Поставим два врозь — тварь вклинится посередине, и мы в темноте друг друга рогатинами перебьём.
— Про один строй согласен, Кондрат Ильич, дело ясное, — ответил Евсей, поднимаясь с чурбака.
— Согласен он, а старшой над строем кто? — спросил Кондрат в упор.
Пятидесятилетнему унтеру, у которого тридцать лет никто не спрашивал собственного мнения, пришлось иметь это мнение немедленно. Евсей выпрямился и ответил прямо:
— Вы старшой, Кондрат Ильич. Вода ваша, кромку вы двадцать лет знаете, а я тут восьмые сутки стою. Становлюсь с людьми под вашу команду на эту ночь и перед князем Аркадием Вышатиным отпишусь сам, мне не впервой.
— Отпишешься, сдюжим, — бросил Кондрат.
Тарасов повернулся ко мне, и в глазах старого солдата мелькнула сухая усмешка:
— И про ваш котёл, ваше сиятельство, я бумагу перечёл внимательно. «Довольствия не принимают» — это по казённой ведомости, за месяц и под роспись. По ведомости я у вас ничего не беру, а черпак из котла перед ночным делом — это не довольствие, это ужин.
Раздачу я открыл ровно в семь, когда низкое солнце било косыми лучами вдоль воды и просвечивало пар насквозь. Посуду собирали кто во что горазд: семь чашек у наших, десять мисок у соседских, остальным пошли в ход крышки, солдатские манерки и липовые плошки, благо ложка за голенищем имелась у каждого. Прежде чем опустить черпак, я один раз стукнул веслом о край чугуна — повторять дважды значило бы вербовать, а перед боем так не делают:
— Мужики, скажу одно слово, чтобы без недомолвок. Кто берёт из этого котла