Погасший очаг - Алекс Эвейкин
На четвёртом вдохе из тумана влетает Саша, с разворота вгоняет клинок твари под самый загривок, и подсечённая туша грузно оседает в воду. И в ту же долю секунды у меня под рёбрами вспыхивает пропавшая карта!
Двадцать два живых сердца — двадцать одно чужое по всей кромке и моё собственное в середине — ударили в грудь разом: быстрые, рваные, оглушённые боем, будто в тёмной комнате одновременно заговорили двадцать мужиков. От этого гула в висках меня качнуло на одно колено в ледяную жижу.
— Встать сию секунду, ваше сиятельство! — рявкнул над самым ухом Кондрат Ильич. — Поднимайся на камень, иначе всю середину порвёт!
Опираясь на ясеневое древко, я поднялся и сквозь слепую белую мглу, где не было видно дальше двух шагов, услышал весь берег целиком. Пока Кондрат с Фёдором добивали на мелководье третью тварь, далеко слева под крутым обрывом четыре молодых сердца сорвались в захлёбывающийся галоп: четвёртая бестия обошла берег понизу и в темноте навалилась на Силу с вышатинскими! Я уже набрал воздуху крикнуть Саше про обрыв — и в этот миг река прямо посередине брода встала дыбом.
Оттуда выходила пятая. Вдвое шире прежних, грузная, как перевёрнутый баркас, она шла тараном в стык между людьми Кондрата и людьми Евсея — прямо на луговую дорогу к деревне. У двоих мужиков в центре сбился пульс: сними я хоть одну рогатину ради обрыва — махина проломит середину и уйдёт за спины на сорок дворов! Оставаясь на камне, я закричал во весь голос поверх переката:
— Центр, ко мне в клин! Кондрат Ильич, Тарасыч, Саша — в середину! Под обрывом с места не сходить, держать край самим!
— Принял, держим кручу, ваше сиятельство! — донеслось сквозь туман с левого фланга. — Ребята, упри комли в глину, не пускай гадину наверх!
Следующий час я работал уже не руками — сведёнными пальцами я только держал комель в шестером собранном клине, где Саша встал между Кондратом и Евсеем, а сам вёл двадцать два живых маятника и за секунду до каждого рывка правил невидимый строй голосом:
— Влас, прими полшага влево, у Карпа рука сдаёт, подставь ему перекладину!
— Тарасыч, прижми остриё к самой гальке, сейчас низом под сапоги пойдёт!
— Саша, не ходи за ней в пену, жди у камня — вот сейчас бей из-под правого локтя Кондрата, шея открылась!
Брат работал в этом тесном полукруге страшно и красиво: без единого лишнего замаха он нырял под скрещённые ясеневые древки, полосовал сталью по сухожилиям и тут же отскакивал за наши плечи прежде, чем костяной гребень сшибал искры с берегового камня. Удержать одну тварь на своей рогатине — это три вдоха и ободранные ладони, но продержать час в слепой темноте двадцать два чужих сердца перед пятипудовой тушей — работа такая, от которой к одиннадцатому часу темнеет в глазах, а пальцы сводит на древке так, что не разжать и топором. Когда мы вшестером наконец пригвоздили пятую к донному хрящу и Саша последним двуручным ударом развалил ей хребет, далеко слева под обрывом одно горячее, отчаянно частое сердце приняло на своё древко последний боковой удар четвёртой твари, удержав край до соседских клинков, — коротко споткнулось на вдохе и стихло.
В одиннадцатом часу всё кончилось. Смолкли собаки, вода пошла обычным ходом, и Кондрат Ильич с головнёй обошёл линию, окликая каждого вслух по имени, как считали у Брода всегда. Откликнулся двадцать один человек, а в строй на закате вставало двадцать два.
Под крутым обрывом рядом с изрубленной четвёртой тварью, не выпустив из рук окованного древка, лежал двадцатилетний рыжий Сила из Погорелки — тот самый парень со шрамом от серпа на пальце, который три часа назад просил зачерпнуть со дна со шкварками и рассказывал про матушкин толкмяный горох. Он удержал левый край и не сошёл со своего места.
Я стоял над ним в темноте и помнил секунду, когда под моими рёбрами остановилось его сердце. За двадцать лет у Чёрного Брода погибло сорок три человека, и двадцать два из них не были Ладомирскими; сегодня стало сорок четыре и двадцать три. Только прежние двадцать два были цифрой из чужой бумаги, а двадцать третьего я кормил из своего котла и слышал до конца.
Мы вынесли парня наверх к дороге и положили на телегу поверх чистого лапника; Евсей Тарасов сам снял шапку, сложил ему руки и взялся за вожжи — ехать в ночь к князю Аркадию Вышатину не с докладом, а везти бойца.
— Скажите в Погорелке его матери, что он стоял до конца и край удержал, — попросил я негромко, кладя одеревеневшую ладонь на грядку телеги.
— Скажу слово в слово, ваше сиятельство, завтра сам до её избы доеду, — ответил Евсей Тарасов глухо. — Он у меня восьмые сутки всего числился, я его и расспросить толком не успел.
— А я знал его четыре часа, Евсей Тарасович, но он сегодня ел из моего котла, — сказал я. — Передайте матери, что за столом перед боем сидели тридцать человек и её Сила был среди нас своим.
Унтер молча поклонился с облучка, и телега ушла в ночной лес. За полночь я добрёл до своей подводы и сел на рогожу: ехать сразу я не мог, согнутые под древко пальцы не разгибались, а разжатые била дрожь. Позади у красной от углей ямы звякнуло ведро, и до меня донёсся хриплый голос Кондрата Ильича:
— Слышишь меня, Влас? Чтоб с нынешней ночи ни единой собаки на цепь у этой воды не сажали никогда, я Тарасычу, как вернётся, сам скажу!