Розовое поле - Филип Пулман

–Словно бы… Секундочку. В смысле—как фотон, который словно бы знает, через какую щель дифракционной решётки ему пройти?

–Да. Именно так. Какой путь ни пробуй в каждом конкретном случае, он будет ложным. При том, что верный путь должен быть: масло-то существует. Но воссоздать его не получится никогда. В своё время я пришёл к тому же результату, исследуя проблему теоретически. Я мог бы сэкономить для TP время, но рад был наблюдать, как они растрачивают свои ресурсы.

–Но как вы об этом узнали? Разве возможно, находясь вне академической науки, следить за…

–Я знаю весьма многое и весьма многих. Давайте теперь перейдём к воображению.

–Давайте.

–Завтра президент Высшего совета Магистериума намерен выступить в Константинополе с большой речью. Вот её текст.

Он полез в внутренний карман потрёпанной льняной куртки и извлёк сложенную вчетверо пачку из нескольких плотно запечатанных страниц.

Малкольм, озадаченный больше, чем когда бы то ни было за последние несколько месяцев, взял их в руки и, развернув, прочёл заголовок:

Sur L’Imagination

Doctrine fausse, séduisante et dangereuse

Воображение:

ложная доктрина, соблазнительная и опасная

–Теперь он воюет с воображением?—спросил он.

–И впервые делает это в открытую. В открытую, безоговорочно, яростно. Безумец.

–Как вы это получили?

–Был причастен к передаче.

–То есть, украли.

–Естественно.

–Могу я оставить его у себя, чтобы прочесть?

–Да, забирайте. Перейдя в ваши руки, он поставит в опасность вас, сняв её отчасти с меня. А теперь я скажу ещё одну вещь, ради которой, собственно, и рассказал вам всё предыдущее—иначе вы не услышали бы её так ясно, как она заслуживает. Кажется, вы знакомы с моим нанимателем.

–Да? Кто же ваш наниматель?

–Я сопровождал её сюда из Селевкии. Её зовут мисс Лира Силвертонг.

Каждый из нервов Малкольм затрепетал, но ни одна из его мышц не дрогнула.

–Где она сейчас?—спросил он, сохраняя спокойно-учтивый тон.

–В гостинице «Де Лас Пальмас» на Заккум-стрит. Могу вас туда проводить, это займёт минут двадцать.

* * *

В реальности им потребовалось тридцать, поскольку Малкольм не мог шагать быстрее, чем позволяла нога.

Ионидес был весь внимание и в какой-то момент исчез на пару минут в недрах рынка, вернувшись с тростью для Малкольма. Деньги он брать отказался.

Гостиницу «Де лас Пальмас» они застали в состоянии растерянности и паники. Администратор, женщина средних лет, явно понятия не имела, что произошло и почему, а её деймон-терьер заливался лаем. Некоторые из высыпавших из номеров гостей были полураздеты: видимо, случившееся застигло их за послеполуденным сном или иным занятием, не требующим особой одежды. Они пребывали в разном настроении—злые, испуганные, смущенные, обиженные, шокированные—и стремились угодить каждому, кто имел над ними хоть какую-то власть, ожидая при этом извинений от каждого, кто таковой не имел.

Столпившись у стойки, они кричали, умоляли, объясняли, извинялись, обвиняли и рыдали. Малкольм с Ионидесом наблюдали за этим, стоя в дверях, и едва появился кто-то, напоминавший консьержа, Малкольм остановил его твердой рукой.

–Из-за чего всё это?

–Полицейский рейд, сэр. Не обращайте внимания. Всё уже закончилось. Всё в порядке, нет причин беспокоиться…

Он встал на стул и похлопал в ладоши, чтобы привлечь внимание.

–Messieurs—Dames! S’il vous plaît! Дамы и господа, приношу вам свои извинения! Пожалуйста, послушайте! Чрезвычайная ситуация закончилась! Пожалуйста, вернитесь в свои номера и спокойно занимайтесь делами! Причин для беспокойства нет! Не волнуйтесь—полиция уже ушла…

Он продолжал говорить. Его била нервная дрожь, он вспотел и всё время пытался пригладить волосы, которые и без этого, будучи влажными, прилипли ко лбу. Малкольм с Ионидесом, переглянувшись, кивнули друг другу.

Ионидес протиснулся к стойке мимо толстяка с усиками, яростно протестовавшего на французском из-за своего багажа, тыча указательным пальцем в стол. Администраторша недоуменно и испуганно раскинула руки, но Ионидес склонился к ней и тихо заговорил по-гречески.

Малкольм тем временем повернулся к консьержу, который силился слезть со стула, и подал ему руку.

–Мерси, месье… спасибо… да-да, леди и джентльмены, всё в порядке, всё хорошо… Месье?

В руке у Малкольма была пятидолларовая банкнота, мгновенно переместившаяся консьержу в карман.

–К вашим услугам, сэр. Чем могу помочь?

–Вы упомянули полицию. Они искали кого-то конкретно?

–Не знаю, сэр. Они же не объясняют… Возможно, это была не полиция. Мне нужно было их как-то назвать, а слово «полиция» люди знают—ну, вы понимаете…

–У вас остановилась одинокая молодая англичанка. Когда пришла полиция, она была здесь?

–Не думаю, сэр. Сейчас разгар дня: видимо, она где-то в другом месте. Они ушли, никого не забрав. Позвольте, я спрошу у мадам Галатас…

Он повернулся к администраторше, но Ионидес уже отходил от стойки, качая головой.

–Её не было.

–Где вы её видели в последний раз? Тут?

–В саду посольства Бразилии. Это недалёко. Можете идти?

* * *

Держа на раках раненого деймона, Оливье Бонневиль подошёл к зданию неподалёку от посольства и открыл парадную дверь. Переполненный болью и горечью, он пылал изнутри скрытой яростью.

Молодую женщину, сидевшую за столом в прихожей, он, как и прежде, проигнорировал. Она наблюдала, как он заходит, как, сутулясь, направляется к лестнице, как ставит ногу на первую ступеньку, затем произнесла: «Эй!».

–Что вам нужно?—спросил он.

–Он хочет тебя видеть,—сказала она, указав большим пальцем себе за плечо. –Немедленно.

–Я занят.

–У тебя проблемы. Они важнее.

Он развернулся и вперил в неё злой взгляд. С этого ракурса она, несомненно, заметит и царапины на его лице, и грязь на одежде, и порванные на колене брюки. Симпатий к нему она не питала: парень был бандитом, избалованным мальчишкой, и если кто-то решил преподать ему урок, то давно пора.

–Что ему нужно?—спросил он.

–Ничего, до чего мне было бы дело—произнесла она с холодно-враждебным лицом. Она знала в точности, почему он игнорировал её раньше: из-за её внешности; она не была красавицей. Той блондинке из консульского отдела он уделил заметно больше внимания.

Он пожал плечами, поморщившись от боли, и тут она заметила сломанное крыло деймона, безжизненно лежавшего у него в руках с потускневшими глазами. Она была настолько потрясена, что на мгновение ощутила жалость, но он прошел мимо, и момент был упущен. Она слышала, как он постучал, и раздавшийся в ответ резкий мужской голос. Юноша нехотя открыл дверь и вошёл, после чего, не услышав ничего больше, она вернулась к своему журналу.

Бонневиль взглянул на человека за столом с вызовом (по крайней мере, так ему самому казалось). Это был нунций Магистериума,