Храмовница - Елена Александровна Тимофеева
— Ослабь! — взревел Хрюша. — Я тебе кисть оторву!
Но она держала, не отпускала, пыталась согнуть, чувствуя, что сознание уплывает прочь, и очнулась, когда он встряхнул её за плечо другой рукой. Правую, бойцовую, отпустил уже, просто держал, не стремясь положить на стол.
— Ты себя не щадишь, безумная! — Загрубелый палец осторожно дотронулся до её щеки, стёр невольно пролившиеся слёзы. — Так не можно! Не лезь на рожон, береги себя и познаешь сладость многих побед!
— Ты возьмёшь меня к себе? — спросила она.
Голос прозвучал тихо, обессиленно.
— Возьму, Демира, — ответил Хрюша, отпустил её руку и легонько похлопал, снимая напряжение с мышц.
И опять она почувствовала душевное, живое тепло, родное, привычное, деревенское, какое идёт от дровяной поленницы, от сжатых колосьев, от охапки свежего сена в подушке.
— Ступай наверх, — велел Хрюша, — самая дальняя комната пуста, спи там. Утром покажешь своё умение, как мечница и как лучница.
— Братка, надо ли? — сморщил нос Булат.
— Она так похожа на Жихан! — голос Хрюши надломился. — Разве ты не видишь?
— Жихан была краше! — прошептал Булат и отвернулся.
— Сговорились? — К ним подошёл высокий мужчина, схожий чертами лица с обоими братьями. — Я средний, — пояснил, — Халзан зовут. Добро пожаловать в отряд, Демира. Удачи и меткости руке твоей!
— Благодарю! — Она встала, кивнула.
Этот спокойный, выдержанный, полный достоинства человек понравился ей сразу. Да и Хрюша не так ужасен был, как прежде представлялось. Вот меньшой, Булатка, доставит ещё хлопот. Избалованный красавчик, привыкший к женской безотказности, получив ледяной отпор от неё, не простит, по-мелкому пакостить будет, паскудник. Ничего, она справится. Сработаются.
Проснувшись утром и не почувствовав щекой привычного тепла широкой груди, Демира рассеянно провела ладонью по постели и ощутила пустоту. Поднялась, хотела окликнуть Ливия, да разом вспомнила всё. Как увидела знакомый силуэт в окне оружейной лавки, как пролетел через трактирный зал топор и с хрустом врубился в круглый, наголо обритый череп, как в последний раз обняла друга, как скакала по заснеженной дороге навстречу полной луне.
"Ливий!" — тихонько прошептала Демира. Много бы отдала, чтобы со смехом боднуть его головой в пузо, не удержаться на ногах, рухнуть на постель и принять на себя тяжесть большого, сильного тела.
Она крепко зажмурилась, упрямо тряхнула головой. Всё. Разошлись их дороги. Сама теперь. Сама должна, если хочет подняться, выжить и выстоять. А встретятся после, когда жажда мести, выворачивающая душу, будет утолена.
Демира сбросила рубаху, налила в таз воды, нагретой за ночь теплом комнаты, зачерпнула обеими ладонями, опустила в них лицо и постояла так, успокаиваясь. После умыла чисто и шею, и грудь, в той же воде и ноги помыла, намотала свежие портянки, обулась, перепоясалась. Привыкши к мужской одёже — рубаха да порты, кожаный доспех с железными пластинками, — уж и позабыла, что носила когда-то платья. К чему они воину?
Демира вышла из комнаты, спустилась в зал — там тихо было. Хозяйка месила тесто на хлебы, работница вошла, внесла корзинку с яйцами. Доверху полна, десятка три наберётся, хорошо куры неслись, даром что зима. Демира пожелала хозяйке и служанке доброго дня да доброго здравия и вышла во двор.
Другая работница под навесом разливала по кринкам молоко, накрывала каждую тряпицей. У стола на лавке сидел конюх, чинил сбрую. Рядом с кружкой в руке стоял Булат.
— Миронка! А, Мирон? — донимал он конюшего.
— Чего тебе, опездал? — снисходительно ронял в усы тот.
— Как у нашего Мирона на хую сидит ворона! — весело пропел Булат. — Как ворона запоёт, у Мирона хуй встаёт!
— Ворона не поёт, а каркает, дурень! — добродушно пробасил конюх.
— Утречка светлого вам, люди добрые! — Демира подошла, поклонилась.
— И тебе, соратница наша новая! — Булат соблюл учтивость, поклонился в ответ. — Как почивалось? Не замёрзла одна-то в широкой постели?
— Я, — отозвалась Демира, глядя в его смеющиеся, нахальные глаза, — вот только с другом рассталась, не успела ещё остыть, не то, что застудиться!
Мирон что-то прогудел себе под нос, она не стала переспрашивать.
— Чё гришь? — встрепенулся любопытный Булат.
— Коня тебе перековать надоть, — повторил Мирон.
— Перекуй, будь ласков, — согласилась Демира.
— Молочка испей, — предложил Булат, — не побрезгуешь из моей кружки?
— Лей, — ответила Демира, — не сифилисный чать.
— Погоди, не пей пока, — остановил её голос Хрюши.
Он сошёл со ступеней заднего крыльца, протянул Демире крепкий, оструганный шест.
— Ну, покажи своё умение!
— Изволь! — Демира взяла палку, прошла на утоптанную площадку двора, встала там.
Хрюша сделал выпад, она отразила. Он неуловимо метнулся в сторону, ударил ещё раз, она опять отбила, пошла в атаку, взмахнула шестом и не успела понять, как оказалась на земле.
— Ёбаный гололёд! — сочувственно вздохнул Булат.
Кровь бросилась в голову Демире, она быстро вскочила на ноги, упрямо стиснула зубы. Упав, хорошо приложилась затылком о стылую, чисто выметенную землю, аж в глазах потемнело.
Хрюша ждал, когда она поднимется, примет стойку. Наблюдал за ней, видел, что ударилась неслабо, но помочь, подать руку не спешил. Коль назвалась воином, то справится с болью.
Опять атаковала Демира, но Хрюша легко отразил её удар. Она нанесла следующий.
Подул холодный ветер, забрался под рубаху, укусил за шиворот. Демира зябко передёрнула плечами, крепче перехватила шест. Она нападала, била, а он стоял, как скала. За мгновение успевал увидеть, откуда последует новый выпад, и незримо уходил от опасности. Рубаха Демиры взмокла от пота, косы растрепались. Она устала, дышала тяжело и часто, жаром пылало разгорячённое лицо.
Конюх Мирон оставил свою сбрую, с жадным любопытством наблюдал за поединком. Булат щёлкал семечки, хихикал, жмурился под редкими солнечными лучами, что прорезывали сердитые снежные тучи.
— Довольно? — спросил Хрюша.
— Нет! — Демира утёрлась рукавом, собрала все силы и коротко ударила. И опять земля и небо поменялись местами.
— Вставай! — Хрюша протянул ей руку.
Тёмный платок закрывал его лицо до