Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

— Да, всё исполню! Прости меня! Прости! — Она крепко обняла его. Рыдания горло сжимали, не давали говорить.

— Уже сделано, Демира, не надо, — Ливий прижал её к себе, погладил легонько, — жаль, до весны не дотянула, — вздохнул с сожалением, — зима в разгаре, морозы жмут. Тревожусь за тебя, — сознался, — до Кирхука цельный дён пути, до самой границы с Лемурией.

— Не тревожься, друг мой, я доеду! — уверила она. — Прощай! Пусть боги берегут тебя! — Демира подняла руки и, как в былые дни, сотворила знамение, прочла молитву.

Ливий наклонился и крепко поцеловал её.

— Прощай, Демира! Храни тебя Кронос и сонм богов! Меч Ареса в руку твою и щит Паллады в другую!

Она вскочила в седло, натянула поводья. Последняя храмовница, владеющая древними знаниями, она уходила из его жизни. Пусть слова, несущие свет, оберегом ей послужат, пусть лёгким сделают путь, разметут преграды с дороги, отринут ворогов.

Далеко разносился в ночи стук копыт коня по мёрзлой дороге, сливался с темнотой развевающийся под ветром чёрный плащ, укрывая во мраке всадницу. Оставались позади вёрсты, и ледяной ветер превратил в морозь слёзы на ресницах. Скупой свет тонкого месяца освещал путь, долгий, тернистый, но единственно верный — путь к возмездию.

Судьба нечасто дарит второй шанс, и Демира возьмёт у неё всё сполна, из глотки вырвет, за тот день, когда горел её храм, когда бог её был брошен на поругание. Час расплаты пришёл, и остановить её сможет только смерть. Если осмелится.

Внезаконные

Добравшись до Кирхука, Демира первым делом поехала на площадь. Спешилась и пошла по базару, ведя усталого коня, осматриваясь и прислушиваясь к разговорам.

Кучка бездельников собралась у сбитых наспех хлипких деревянных подмостков, хохотала над представлением городского скомороха. Ледащий мужичонка напялил на голову берестяную корону и прицепил к заднице хвост из петушиных перьев и старых лент. Выпятив воображаемое брюхо и задрав нос, он расхаживал важно, надменно поглядывая на зрителей, — изображал правителя Аль Магруфа. И по тому, как он бесстрашно распевал крамольную песенку, поняла Демира, что соглядатаев поблизости нет.

— Живи с законами в ладу, не пропадёшь ты и в аду! — драл горло площадный кривляка. — Плати налоги честно, в раю получишь место!

Воительница подошла поближе и бросила ему под ноги медную монетку. Усердно кланяясь, баян ловко подобрал её и завёл другую песню — о государевом интересе до женщин и о верной его подруге семихвостой плётке, без которой не бывает горячей страсти. Демиру передёрнуло.

— Захлопни пасть, висельник! — Её ледяной голос оборвал скоморошье представление.

— Не обижай актёра, добрый человек! — заканючил шутило, силясь разглядеть за тенью капюшона лицо приезжего.

— Послушай, глумец, — негромко сказала Демира, — послужи мне, до весны голодать не будешь.

— Всё, что пожелаешь, почтеннейший! — с готовностью отозвался скоморох.

Так заполучила Демира ночлег в тихом месте, на окраине, куда, как сказал её провожатый, собаки умирать ходят, да не доходят. А когда потребовала сыскать ей разбойника Хрюшу, вытаращил в испуге глаза городской паяц, отскочил подальше и запричитал:

— Не губи, господин! Храни тебя Кронос от встречи с этим убивцем! Не сносить тебе головы, если пойдёшь туда! Живым не вернёшься!

— Тебе-то что за печаль? — хмыкнула Демира. — Не ты ж пойдёшь. Сказывай место да проваливай, балаболка базарная.

Узнав, куда идти, дала скомороху гранатовое зёрнышко из государевой короны. Потешник в ноги ей бухнулся, вытирая носки сапог жидкой бородёнкой, рассыпаясь в словах благодарности. Демира брезгливо отодвинула его, распахнула незапертые ворота и ввела коня во двор.

Её встретил долговязый рябой мальчишка, забрал жеребца, обещал накормить и почистить.

Странница прошла в дом, поздоровалась с опрятной хозяйкой, поспешившей поставить на стол миску горячей гороховой похлёбки с бараньим салом.

— Скидай сапоги, — велела трактирщица, — прикажу почистить. Если одёжу помыть надо — скажи.

— Не суетись, — отозвалась Демира, — я на день только. Отосплюсь и поеду дальше.

— Беглая? — догадалась хозяйка.

— Беглая, — не запиралась гостья.

— За что ловят? — осмелилась спросить женщина.

— На государя руку подняла, — равнодушно пояснила приезжая.

Суровое лицо немолодой труженицы дрогнуло на миг, резче очертились на лбу морщины.

— Казнят за такое, — тихо молвила она.

— Казнили, — кивнула Демира, взяла кус хлеба, зачерпнула из миски ложку варева с кругляшками золотистого жира, хлебнула. — Чудом жива осталась, — пояснила бесстрастно, точно о ком другом говорила, не о себе.

— Ешь на здоровье, — женщина робко положила руку на плечо девушки, погладила тихонько, — и ступай наверх, отдыхай. Никто не узнает, что ты тут, головой клянусь.

— Я в долгу не останусь! — Демира перехватила руку хозяйки и крепко сжала.

— Не надо ничего, — покачала головой женщина, — ты и так сделала много. Жаль, не отправила в ад проклятого!

— Отправлю! — пообещала Демира. Испепеляющая ярость поднялась из глубин её чёрных глаз, такая лютая, что хозяйка не выдержала, взор отвела и ощутила холод, будто сквозняк ворвался в протопленный зал. — Дай только срок! — добавила воительница. — Тем и живу!

Трактирщица ни о чём не спрашивала, но Демира сама начала рассказывать, снова погружаясь в тот день, проживая ту боль. Женщина ни разу не перебила её, слушала молча, изредка тихонько вздыхая и отирая слёзы уголком платка. После встала, пошла за стойку и нацедила из винной бочки большую кружку. Принесла, поставила на стол и велела пить до дна.

Демира проспала целый день, к вечеру проснулась, умылась и, простившись с хозяйкой, покинула гостеприимный дом.

Через весь город проехала в потёмках, на другой край. Не сразу отыскала неприметную харчевню в лабиринте переулков. Ворота оказались незаперты, Демира завела коня во двор и привязала. Поднялась на крыльцо, толкнула дверь, вошла.

Народу много было. Кто молча пил, кто метал кости, двое в углу затеяли перебранку, грозившую перейти в драку, их обступили, подначивали такие же бездельники. За стойкой разливал пиво сытенький мужичок средних лет,