Храмовница - Елена Александровна Тимофеева

Алое лезвие мелькнуло перед взором солдата да её белое, как известь, лицо, и он не успел понять, что она сделала.

Рванул из ножен меч и заорал дурным голосом, увидев, что кисть руки осталась сжимать рукоять, начисто отсечённая острой сталью.

Кровь хлестала из отрубка, заливала кафтан, стол, пол, забрызгала девке лицо, а она уже поднимала топор над тем, ещё живым, прибитым кинжалом к стене.

— Пощади! — в смертельном ужасе прохрипел он, зная, что пощады не будет.

Топор с хрустом опустился на его плечо, вошёл во всё лезвие. Безумный вой вырвался из перекошенной глотки, мешаясь с воплем однорукого. Девка выдернула топор из его плоти, легко, как из пня, на котором дрова колят, и рубанула по груди, рванула топорище вниз.

Серые кишки вывалились из распоротого живота, хлынула кровь и жёлтая жижа. Тело забилось в предсметных корчах, кровавая пена пошла изо рта, закатились глаза, выпучив белые рыбьи белки.

Демира выпрямилась, подняла топор, повернулась, оглядела залитый кровью зал трактира, застывших на лавках перепуганных пьяниц, хозяина, прячущегося за барной стойкой, и шагнула к последнему своему недобитому врагу.

— Пощади! — завопил он, закрываясь обрубком руки. — Не убивай!

Демира подошла вплотную, брезгливо кривя губы, взглянула на жалкое, трясущееся от страха тело. Подняла топор и отшатнулась от ударившей в нос резкой вони свежего дерьма.

— Не убивай! Не убивай! — завопил солдат, срываясь на бабий визг. От страха у него стучали зубы, из носа выдулся пузырь, лопнул, и жёлтые сопли потекли по толстым губам.

— А не убью! — решила Демира. — Живи, огрызок.

Это он был, тот громила, Пуд, что сунул тогда ей в рот свой член и сказал: «Приласкай моего дружка».

— Слушай меня, падаль, — сказала воительница, — воротись к своему правителю и скажи ему, что я, Демира, Солнца последняя храмовница, жива. И за то, что вы сделали с моим племенем и со мной, убью вас всех. Ты слышишь меня? — она наклонилась и прорычала в его скулящую, дрожащую морду: — Я найду вас всех и всех убью! Тех, кто указал Аль Магруфу на золотую жилу! Тех, кто резал и жёг моих сородичей! Тех, кто насиловал меня! Всех! А потом я приду к твоему государю и перережу ему глотку! Ты пойдёшь к нему и скажешь это!

— Да, я пойду, — залепетал Пуд, — пойду, да, пойду...

— Не дойдёт, — подал голос из-за стойки хозяин, — кровью истечёт.

— Дойдёт! — холодно рассмеялась Демира. — Не впервой кусок от него оттяпала! В нём дурной крови много!

— Тряпку, тряпку какую дай! — взмолился несчастный. — Рука моя, рука! Перевязать!

— Такой и пойдёшь, — удовлетворённо кивнула воительница, — в обосранных штанах, без правой клешни! Пусть государь увидит тебя и измерит глубину моего милосердия!

— А я слыхал, — пробормотал один из постояльцев, — что солнцепоклонники добры ко всякой твари и мухи не обидят...

Демира обернулась, приложила к щеке окровавленное лезвие топора, прищурилась, задумчиво качнула головой, оглядывая дерзкого собеседника.

— Это кто ж тебе сказал? — усмехнулась она. — Храмовницы Солнца, принося жертвы своему богу, едят людей. Не веришь? — И мягким, ленивым жестом подняла свой топор, будто примериваясь для удара.

— Верю-верю! — поспешил согласиться бродяга.

Демира наклонилась, подняла с пола отрубленную кисть Пуда, подошла и засунула ему за пояс.

— Мне чужого не нать, — сказала, — а в другой раз попадёшься, ещё что-нибудь от тебя отрежу, так и знай.

После выдернула кинжалы из мёртвых тел, зачерпнула крови из лужи на полу, провела ладонью по лицу, от лба до подбородка, и облизала пальцы. Вкус крови врага показался ей чудесным, слаще мёда, лучше парного молока. Она ещё раз оглядела оцепеневших людей в зале, подняла алую ладонь, сжала в кулак и коротко кивнула.

В дверях толпился сбежавшийся на шум народ и раздался в стороны, давая дорогу победительнице. Никто не осмелился задержать её, обнажить против неё клинок. Демира беспрепятственно вышла из трактира, ничего впереди не видя, как в кромешной тьме, и очнулась, когда сильные руки Ливия сжались на её плечах и встряхнули.

— Демира! — Он хлестнул её по щеке. — Смотри на меня, Демира! Пей! — Поднёс к её губам бурдюк.

Она через силу глотнула, поперхнулась, закашлялась, проливая вино на рубаху. Ещё отпила, отёрла губы. Взгляд её прояснился, руки обхватили плечи друга, она прижалась вымазанной кровью щекой к его щеке и закрыла глаза, дрожа в беззвучном плаче.

— Я их всех найду, Ливий! — прошептала, когда обрела возможность говорить. — И всех убью! И Далера, этого предателя, что сказал правителю про наше золото! Он замуж меня звал, говорил, что познал свет, я поверила ему! Из-за него погибли все! Я засуну в его брюхо нож и буду медленно поворачивать, глядя ему в глаза, я...

— Нужно уходить из города, Демира, — оборвал её Ливий, — сейчас же! Соглядатаи донесут Аль Магруфу, прежде чем тот огрызок до него дотопает, и на рассвете здесь будет большой отряд!

И тогда она поняла, что сделала, одержимая жаждой мести. Она подставила под удар не только себя, но и того, кому жизнью была обязана. Он прибежал в этот трактир сразу, как услышал крики, и стоял в дверях, не мешая ей вершить правосудие. Но, если бы увидел, что ей недостаёт сил, бросился бы на помощь. Верный товарищ, он шёл рядом, не своей дорогой, рисковал не за своё. И теперь вынужден из-за неё искать новый кров, скитаться и прятаться.

— Мне есть куда податься, — отозвался Ливий, отвечая её мыслям, — а хочешь, поеду с тобой пёсьи глотки резать.

— Нет! — решительно отрубила она. — Это мой путь и моя месть! Наши дороги теперь расходятся, Ливий!

Вскоре, тепло одетые, они прощались на перекрестии дорог. Ливий держал её за руки, смотрел в глаза, глотая едкую горечь предстоящей разлуки и понимая, что иначе никак нельзя.

— Я всю жизнь тебя помнить буду, — говорила Демира. Слёзы застилали ей глаза, и образ друга туманился, расплывался перед взором. — И найду. Слышишь? Я не навек прощаюсь! Я найду тебя, Ливий! Наши дороги ещё пересекутся, я знаю это!

— Ты всё запомнила? — спросил он. — Поскачешь в Кирхук, там сыщешь разбойника Хрюшу. Он такой же, как