Мертвая тишина. Том 3 - Денис Старый

— Ты и Гусь войдёте в Совет Старейшин. Так… это условное название. Пусть будет Совет Общины. Там принимаются решения. Коллективно, ну или я выбираю правильно и несу перед людьми ответственность за него.

— Это другой коленкор. Я не стремлюсь быть за всех. И твоих людей не знаю. Но мои люди обижены не должны быть.

— Твои? С момента, как мы ударим по рукам в присутствии пацанов, — я указал за свою спину. Там уже собрались и комитетчики, и старые общинники. Разговор был публичным, чтобы все слышали, о чём мы договорились. — Так вот, когда ударим по рукам, исполняем дальше. И не мутим воду. И люди уже не твои, а мои, как и ты мой. Но… общины. Ты понимаешь, о чём я?

Он встал с дивана, на котором до того сидел, сделал шаг ко мне, к креслу.

— Не слишком быстро? Надо освоиться. Мир такой… может, ты маньяк, а тут секта.

Уходит частью в юмор, скрывается за него. Говорил с улыбкой. Значит, подспудно ищет пути отхода. Всегда можно сказать то, что в голове, ну а если это обидное, то якобы шуткой. Для отката назад.

Я это понял, потому не отреагировал.

— Нет. Именно сейчас. Решение. Вы в нашем доме. В нём могут быть только близкие. А что до секты? Так все мы здесь в разной степени шизанутые, но за своих людей я отвечаю. Господ не будет, но и равного распределения не предвидится. Воин ест больше, спит слаще. Так должно быть. Хороший ремесленник тоже должен быть мотивирован. Мы в начале пути.

Мы смотрели друг другу в глаза.

— Я своих бойцов не отдам. Они будут в моей группе, — согласившись явно в принципе, Лыньков решил торговаться в малом.

Но на самом ли деле в малом? Иметь группу из своих людей — иметь сторонников. На воду дую? Уже мерещатся интриги мадридского двора? Лучше перебдеть.

— Отдашь своих. Я буду делать рокировку. Заново составятся все группы. И твои бойцы пойдут по разным подразделениям. Ты станешь командиром одной из. Это условие не обсуждается, — сказал я.

Комитетчики, усталые, наверное, мечтающие уже о кровати и горячей нормальной еде. А запах борща прям манит и меня, не так сильно соскучившегося по домашней кухне. Всё же у нас теперь на постоянной работе сразу четыре поварихи.

Они и заготовки делают, и готовят, и разносят еду, если требуется.

— Тогда мы уходим, — сказал Лыньков. — Приюти на два дня. Разведаем, что тут рядом, уйдём. Нормальными соседями будем. Расплатимся со временем добром.

— Можешь. Не держу, — я показал рукой на дверь.

Но при этом заметил и реакцию его людей. Они опешили. Вот насколько, казалось, в безжизненных, усталых людях было сил на эмоцию, настолько она и проявилась.

— Только сначала поешьте. Раненых перевяжем. Детям дадим горячего. Потом выбираешь любую дорогу и идёшь. Оружие ваше, машины ваши. Никого держать не стану.

Лыньков молчал.

— Но если остаёшься, отдельного Комитета внутри моей Общины не будет. Ни своего склада. Ни отдельного караула. Ни отдельной радиосети. И девять вооружённых людей, которые слушают только одного капитана Лынькова, мне здесь тоже не нужны.

— Боишься?

— Конечно.

Он явно не ожидал.

— Чего?

— Поставить под ненужный удар общину. Внутри гнили быть не должно. Не нравится — на выход.

На его лице что-то изменилось.

— И поэтому я должен отдать тебе людей?

— Поэтому я не собираюсь делать вид, что проблемы нет.

Я подошёл ближе.

— Послушай, капитан. У меня беременная женщина. Здесь дети. Здесь люди, которые доверили мне свои жизни. Я не стану создавать рядом второй штаб и ждать, когда мы с тобой впервые не поделим солярку, патроны или решение, кому идти в бой.

— Хорошо… — бросил он. — Тут или ты мне доверился бы, что я нормальный, или мне тебе. Ты на коне. Мы своего коня пролюбили.

Вздоха облегчения не прозвучало. Но стало как-то более уютно.

— Совет. Все свои мысли ты там сможешь озвучить.

Лыньков усмехнулся.

— Демократ.

— Демократия закончилась вместе с электричеством.

— Электричество у вас есть.

— Тогда неудачный пример.

Он неожиданно рассмеялся.

Напряжение ещё больше отпустило.

Обед устроили часа через два. Ели мужиками, в переговорной или обеденной. За большим столом.

— Мальчишки, — пробурчала подошедшая к нам Лидия Ивановна. — Пока вы длиной харизмы мерялись, бабы уже договорились, как и где жить. Дети уже подружились между собой и даже играть пошли на детский этаж. А вы… — сказала она и кивнула одной женщине, с которой пришла. — Вот так разговаривать нужно.

Она и та женщина поставили на стол сразу четыре литровые бутылки водки.

Я посмотрел на них, как на мину с часовым механизмом.

— Умрём же от стольких белых, — сказал я, наверное, с надеждой.

— По четыреста грамм на мужика? Не смеши! — сказала она. — Так, для разговора.

Седой, сидящий так же за столом, как и другие командиры, что были не на дежурстве, взял Лидию Ивановну за руку. Нежно так взял, как хрупкий цветок.

— Лидка, я говорил, что люблю тебя? Ты чего же раньше на меня, как увидишь в подъезде, всё шипела. Ты же золото! — сказал Седой.

— Иди ты, козёл старый, — сказала она, но при этом было видно — нравится внимание старого ловеласа.

Эта картина сильно разрядила обстановку. Мужики уже улыбались, одновременно пуская слюни. Нет, не на девушек и молодых женщин, которые стали за нами ухаживать, носить еду, а на… борщ.

Вот он — его величество борщ! Наваристый, на свиной тушёнке, с фасолью, ещё и капусткой, с перцем и томатной пастой, лаврушкой.

Женщины уходили разочарованными. Лидия привела же безмужних, причём привлекательных женщин, с детьми, да, мужья которых погибли. Она ещё и сваха!

Вот только пусть пришлые мужики поедят, потом матримониальные планы строить.

Я вот тут думаю, чтобы разрешить двоежёнство. Да, это звучит кощунственно. Но только для прошлого мира. Женщин у нас становится больше. И если мужик может прокормить, защитить двоих, то почему нет? Моральные принципы? Мы пока далеко не ушли от установок нормального