Преддверие I - Елена Федина
Нарцисс уходил, я смотрел ему вслед и уже чувствовал, как заполняет меня новая грустная мелодия, мелодия мокрого города и одинокой фигурки на узкой улице. Прощай, Нарцисс! Ты опоздал. Ты уже в прошлом. Ты станешь воспоминанием, ещё одной мелодией моей жизни, я положу тебя на ноты и уберу подальше. Я свободен от тебя!
Тишина была такая, что поневоле говорить хотелось шёпотом.
– Я тебя поцелую, можно?
– Ну зачем ты опять?
– Я просто не могу, когда ты так близко.
– Тогда я отойду.
– Нет.
Я держал её за руку, да она и не вырывалась, только качала головой:
– И что ты во мне нашёл, Мартин?
– Всё, – сказал я.
А в глазах у тебя небо,
Глубь озёр и лесов тайна,
А в глазах у тебя нежность.
Просто так. Или случайно.
Она молчала. Её послушная рука была со мной.
– Где мы встретимся? – спросил я отчаянно. – Хочешь, я куплю дом на другом конце города? Хотя бы один раз, но нам никто не помешает!
– У тебя хватит денег на дом?
– Ты только скажи, хочешь?
– Что ты со мной делаешь, Мартин!
– Я куплю тот белый особняк над прудом, который тебе так нравился, помнишь?
– Не шути так…
Я не успел ничего ответить, потому что вернулся Ольвин, такой же мокрый, как и я. Впервые я не обрадовался его приходу, слишком уж он был не вовремя!
– Купаться поедем?
– В дождь?
– Ну и что?
– А зачем я тогда сушился?
Когда мы седлали коней, Изольда смотрела на нас из окна. Мне показалось тогда вдруг, что я её больше никогда не увижу. Не знаю почему. Может, потому, что она была красива в этот раз как никогда и как никогда похожа на тигрицу. У меня сжалось сердце. Я бросил седло и подошёл к окну.
– Не хочется оставлять тебя одну.
– Со мной Нолли.
– Если с тобой что-нибудь случится, я тихо помешаюсь.
– Мартин, к чему ты это говоришь?
– Не знаю…
Купаться в дождь – занятие для гурманов. Мы прискакали на Сонное озеро все исхлёстанные мокрыми ветками и быстро погрузились в воду, горячую как бульон. Я забыл о своих душевных муках, я был счастлив, что у меня есть тело, обыкновенное человеческое тело, которое чувствует тепло и холод, устаёт, отдыхает, кувыркается, ныряет, лежит на отмели, и по его упругой коже долбят капли дождя.
– Хочешь, сплаваем к твоему серому камню? – спросил Ольвин.
– Не хочу, – сказал я, – зачем мне какой-то серый камень?
Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись. Нам было хорошо, мы смеялись бы очень долго, если бы с того берега не раздался вдруг душераздирающий рёв. Такой забытый и такой знакомый, что у меня судорога прокатилась по телу.
– Что это? – тревожно спросил Ольвин. – Что это может быть?
– Это белая тигрица, – ответил я, – в которую ты не веришь.
– Какое там не веришь!
Рёв раздался ещё раз, сердце защемило. «Не пойду, – подумал я с отчаянием, – что они, сговорились сегодня разрывать меня на части?! Сначала Нарцисс, теперь тигрица! Почему всё сегодня? Почему не вчера? Где ты была, когда я искал тебя? Где ты была раньше?!»
– Поехали отсюда, – сказал Ольвин, поспешно одеваясь.
– Ты что, боишься?
– Я прошу тебя, поехали.
И снова раздался её рёв. Я колебался недолго, каких-то полминуты: бежать ли к ней или ехать с ним. Он ждал.
– Ладно, – вскочил я, – поехали.
Залезать в мокрую одежду было противно. Она прилипала к телу и была отвратительно холодной.
– Одеваться надо было прямо в воде, – проворчал я потом.
– Поторопимся, Мартин.
– Почему ты её так боишься?
– Она приносит несчастье. Во всяком случае, нашей семье.
До дома мы домчались быстро, почти за полчаса. Нас встретила перепуганная Нолли.
– Ольвин! – крикнула она и повисла у него на шее.
– Что? Что случилось?!
– Я зашла, а она…
– Где она?!
– На кухне!
Мы кинулись на кухню все втроём. Изольда лежала на полу с перерезанными венами на левой руке. Рядом валялся кухонный нож. Это случилось, по-видимому, совсем недавно, потому что крови вытекло мало, и сознания она не теряла, а просто была в своём сомнамбулическом забытьи.
– Вовремя мы успели, – мрачно сказал Ольвин, перетягивая ей поясом руку ниже локтя. – Мартин, беги за доктором, три дома вниз по улице.
– Она жива?
– Жива, не волнуйся.
Я поразился его спокойствию. Нолли стояла в дверях, её трясло.
– Ну, беги быстрей, чего ты на меня смотришь!
Вечером Изольда пришла в себя и призналась, что ничего не помнит. Я не мог смотреть на её забинтованное запястье, жалость моя доходила до озноба и головной боли.
– Признайся, – спросил я, сидя возле её кровати, – ты ведь не хотела этого? Ты не думала об этом, когда мы уезжали на озеро?
– Нет, – она покачала головой, – я думала про белый особняк над прудом. И умирать мне совсем не хотелось.
– Я как чувствовал!
– Может, ты и правда меня любишь?
– Если бы я тебя не любил, меня бы здесь уже не было.
– Поцелуй меня. Только недолго, а то войдёт кто-нибудь.
Мы целовались как воришки, вздрагивая от каждого шороха. Потом я зашёл к себе и полез под кровать за своей сумкой. Нолли была внизу в гостиной, и это было кстати, я не хотел, чтоб она видела, как я отсыпаю в свой кошелёк кучу золотых дорлинов.
Кошелёк получился слишком тяжёлый и толстый. Я долго думал, куда его положить, и сунул в карман своей тёплой куртки, которую давно уже не носил и не собирался до холодов. В кармане лежали какие-то бумажки, свёрнутые в четыре раза несколько листов. Я подумал, что это забытая недописанная песня, но это оказалось что-то совсем другое.
У меня в руках были листы из древнехарейского трактата. Я узнал эти закорючки сразу, хоть и не понимал в них ни слова. Мне стало совсем не по себе от такой находки.
– Что это? – спросил я Нолли, когда она вошла.
– Не знаю, – сказала