Преддверие I - Елена Федина
Кристофер подошёл неожиданно. Мы с ним почти не разговаривали и даже не здоровались. Он был румян и чем-то очень доволен.
– Любуешься своим благодетелем?
Тон его мне не понравился.
– Любуюсь, – сказал я.
– Лучше полюбуйся в окно!
Он даже подтолкнул меня. Я хотел его отпихнуть, но тут увидел в окне нечто такое, от чего помутился рассудок. По двору четверо слуг проносили привязанную к палке белую тигрицу, голова её была безвольно запрокинута, хвост волочился по снегу. Она была мертва! Я распахнул окно настежь, мне в лицо ударил ледяной ветер и мелкая снежная крупа, я задыхался, крик так и не вырвался из моего горла, потому что я вдруг онемел. Всё кончилось.
Так вот он, твой подарок, Нарцисс!..
Я подошёл к Нарциссу. Он беседовал со своим дядей и его людьми. Я тронул его за плечо, он обернулся и осветился довольной улыбкой, он был очень красив.
Я вонзил ему кинжал прямо в сердце, прекрасно понимая, что вместе с ним я убиваю и себя, но теперь это было уже не важно! Сначала никто даже ничего не понял, Нарцисс почему-то ещё стоял на ногах и смотрел на меня удивлённо, непонимающе.
– Энди, ты что…
Он упал на руки Эдварду Тиманскому.
Я опустошённо поплёлся к себе, меня никто не трогал, все суетились вокруг убитого короля. Я вспомнил Ольвина: история повторялась, только меня спасать было некому, да и незачем.
Кто-то шёл за мной по пятам, но мне уже всё было безразлично. Я вошёл к себе. Я огляделся. В малахитовом зале по-прежнему стоял на постаменте золотой конь с изумрудами вместо глаз, а рядом с ним ещё одна скульптура: отлитая из серебра тигрица, белая, с изумрудными глазами. Она была прекрасна даже издалека и смотрелась как живая. Нарцисс очень хотел, чтоб его подарок мне понравился…
У меня за спиной расхохотался Кристофер. Его шутка удалась.
* * *
Не знаю, кто назвал эту тюрьму Столетней, но название было точное. Дни тянулись тут как года! Эдвард Первый Меченый заходил ко мне и сказал, что казнить меня ему в любом случае придётся: в Лесовии нельзя безнаказанно убивать королей. Единственное, что он может для меня сделать, – это отсрочить мою казнь на один-два месяца. Я сказал, чтоб он не беспокоился, но меня всё ещё держали на этом свете, непонятно зачем. Уже кончался январь.
Столетняя тюрьма была для аристократов. В моей камере стояла вполне сносная кровать, стол, стулья, кормили меня из серебряной посуды, приносили книги, бумагу и перья. Я согласился бы прожить тут и до весны, может, успел бы дописать сказку о прекрасной и вечной любви и преданной дружбе, но спешное строительство эшафота лишило меня этих иллюзий.
Иногда, особенно по ночам, умереть хотелось как можно скорей, особенно, когда снилось удивлённое лицо Нарцисса перед смертью. «Энди, ты что…» Я просыпался, стискивал кулаки и искал что-нибудь острое. Хоть бы на том свете ему объяснить, за что я его убил!
В последние дни я уже ничего не писал, я вспоминал всю свою сумасшедшую жизнь от начала до конца, я наслаждался и мучился воспоминаниями. Я решал для себя вечный вопрос, каким лучше родиться: талантливым или нет, как будто мне предлагали родиться второй раз! Впрочем, вывод напрашивался сам собой. Я проиграл! К таланту, увы, неизбежно прилагались страстность натуры, тщеславие, невыносимая чувствительность и жажда признания, а с ними справиться было нелегко.
Поздно вечером меня разбудил капитан тюремной стражи.
– Уже, что ли? – проворчал я.
– Нет пока, ещё не утро. К вам барон Оорл.
Я не поверил своим ушам:
– Как ты сказал?!
– Барон Оорл. Король ему разрешил свидание с вами.
Ольвин бросил лисий полушубок на стул и дождался, пока закроется дверь. Потом повернулся ко мне.
– Я только три дня назад узнал, Мартин! Еле успел!
– Надеюсь, ты не с войском? – усмехнулся я, внутри у меня всё дрожало от радости.
Он не ответил и устало сел ко мне на кровать.
– Трое суток в седле, с ума сойти! Слушай, а у тебя тут неплохо!
– Дворец, а не тюрьма!
– И лютня есть!
– Охранники притащили, я по ночам пою, когда не спится, а они из коридора слушают.
– Так что с тобой случилось?
– Я нажил слишком много врагов. Они убили тигрицу и покрасили её в белый цвет. Из окна, да ещё в метель разве толком разглядишь! А Нарцисс перед этим при всех клялся, что убьёт её. Он ни в чём не был виноват, вот что самое страшное. Он любил меня… Да нет, ты не поймёшь…
– Куда уж мне!
Я сразу понял, что сказал глупость. У Ольвина полгода назад была такая же история с отцом, о которой я за своими переживаниями успел забыть.
– Извини.
Он встал, подошёл к зарешеченному окну и всмотрелся в синеву зимней ночи.
– Видел твой эшафот. Тебе голову должны отрубить?
– Да, как аристократу.
– Ценят!
Он стоял у окна, человек, из-за которого всё это случилось, ради которого я пошёл в рабство, смертельное и для меня, и для Нарцисса, ради которого я утонул во грехе, я растратил свой талант на попойки и оргии, я отказался от своей любви, я всего себя переломал, лишь бы только он жил спокойно и никто его не трогал! Ольвин Оорл, горбатый шут, красивый как бог, самый добрый и самый жестокий!
Смейся, Ольвин! Не принимай меня всерьёз, переступи через Энди Йорка, твой талант гораздо больше! Ты умеешь подчинять себе людей, ты обещаешь им что-то святое, чего нет в этой жизни, они летят к тебе, как мотыльки на свет! Спасибо, что вспомнил обо мне, прощай и свети другим…
– Ладно, прощай, – сказал я, – свети другим.
Он обнял меня крепко, руки у него всегда были сильными.
– Дурак, я тебя спасу.
– Не надо мне обещать невозможное, я тебе не Даная!
– Глупый мальчик, зачем же от такого отказываться?
Он снял куртку и завернул рукав.
– Бокал у тебя есть?
– Что?!
– Бокал.
– Нет.
– А что есть?
– Таз для умывания.
– Давай таз.
Ольвин достал из-за пояса нож и быстро, даже не морщась, полоснул себя по запястью. Кровь побежала быстро, она была какая-то бурая, а не красная.
– Неужели ты белый тигр?
– А что, не похож?
– Да нет, похож. Выходит,