Преддверие I - Елена Федина
– Жаль, что я не проткнул тебя тогда, – прошипел он, – но всё равно ты скоро пожалеешь, что на свет родился!
Я рассмеялся, взял со стола чей-то фужер и выплеснул вино ему в лицо. Я был пьян как скотина.
Карсти схватил меня за рукав уже при выходе из трапезной.
– Энди! Что ты делаешь!
– Чем хуже, тем лучше, – сказал я.
К Нарциссу я пришёл последним. Женщин с ним было, кажется, пятеро, одну я видел впервые. С бокалом и яблоком она сидела в кресле, совершенно раздетая и ослепительно белая, как мраморная Афродита. Эльва раздевала Тину Треоли. За окнами в парке ещё продолжалось веселье, играла музыка и метались разноцветные огни, громкий смех чередовался с пьяной руганью. В общем, всё было как всегда.
Без одежды Тина Треоли оказалась не так хороша, как Афродита, но зато она очаровательно смущалась.
– А вот бояться не надо, – сказал ей Нарцисс, он умел быть ласковым и проникновенным. – Эльва, налей-ка ей вина! Пей, детка. И ничего не бойся. Это же прекрасно! Мы научим тебя утончённой любви. Тебе кто больше нравится? Я или Энди?
– Вы, ваше величество, – прошептала она, краснея.
Он откинул край одеяла:
– Ну так иди же ко мне. Иди, не бойся!
Я обнял Эльву.
– Негодяй, – засмеялась она, – как долго тебя не было!
– Ничего, – сказал я бодро, – зато теперь будем веселиться так, что богам станет завидно! Я сегодня в ударе!
– Да-а? Сейчас посмотрим!
– А кто вон та богиня с бокалом и яблоком?
– Она прелесть, тебе понравится. Жена Карсти.
– Карсти?!
Я отступил назад к двери, но потом понял, что отступать-то в общем некуда. В бездну так в бездну!
– Энди! Какого чёрта?! – крикнул Нарцисс. – Мы тебя ждём!
Я со злостью рванул застёжки на камзоле.
Празднества шли в столице чуть ли не каждый день. Теперь даже самый последний дурак понял бы, что Энди Йорк вернулся.
Не скажу, что я был несчастлив в это время. Ничто так не пробуждает к творчеству, как скрытая обида! Песни я писал пачками, по ночам просыпался от вдохновения и с торжествующим чувством, что я гений, хватался за перо. Мелодии приходили сами, они сыпались с неба, как золотой дождь, я подыскивал к ним слова и аккорды, а на следующий день просто выплёскивал, швырял, как горсть монет, щедрые плоды своей бессонницы изумлённой публике.
И это было сильнее и любви, и ненависти, и обиды, и страха, и угрызений совести!
Что же было потом? Потом всё как-то резко изменилось. Наверное, тогда, в тот пасмурный день, когда мы проезжали с Нарциссом по Кафедральной площади. С нами были только два пажа, он уже успокоился, что я не убегу, и перестал повсюду таскать за собой отряд телохранителей.
Я увидел фургончик бродячих артистов и толпу вокруг них. Почему-то защемило в груди. Девушка-акробатка была такая же тоненькая и гибкая как Марианна.
– Подъедем?
– Как хочешь.
Мы врезались в толпу на своих конях. Это были они: Марианна, Касьо и Тори. С ними были ещё какие-то артисты, но их я не знал. Был у них и свой музыкант, играл он, на мой взгляд, скверно.
Я спрыгнул с коня и вытер беретом лоб. Давно у меня так не колотилось сердце! А я-то думал, что всё забыл! Но, оказалось, нет. Моё прошлое нагнало меня здесь, в столице.
Марианна узнала меня первой. Она подошла с округлёнными глазами, ещё часто дыша после прыжков.
– Мартин! Неужели это ты?!
– Да, это я.
– Боже, какой ты стал красивый!
Я был в золотой парче и кружевных брыжах, от меня за версту веяло роскошью и благополучием. Я смотрел на маленькую усталую акробатку в заштопанном трико и понимал, что мечтаю о том времени, когда мы выступали вместе. Я орал что-то несусветное, и Сильвио стучал молотком по помосту, и был Ольвин, и Изольда сидела на перевёрнутой корзине…
– А Ольвин нас оставил, – сказала Марианна, словно читая мои мысли, – они уехали куда-то в другой город, а без него всё развалилось.
– А дом? Продали?
– Конечно.
Мне стало совсем тоскливо. Подошли Тори и Касьо. Они разглядывали меня, как заморскую диковинку.
– Твои дела пошли в гору, Мартин!
– Да, я катастрофически везуч, – признался я.
– А у нас всё плохо. Ольвин ушёл, осень, погода гнусная, люди быстро расходятся… еле сводим концы с концами.
– А хотите, я вам спою?
Они дружно рассмеялись:
– Ты своим скрипучим голосом нам последнюю публику разгонишь!
Я тоже посмеялся, потом протянул Касьо свой кошелёк:
– Держи. Что напою – тоже ваше.
Лютня была старая и раздрызганная, струны потёртые. Все смотрели на меня с любопытством, и только Нарцисс – с насмешливым презрением. От холода пальцы были деревянные. Я сел на какой-то ящик и подул на руки, они почему-то дрожали. Мне казалось, что меня сейчас услышат Изольда и Ольвин, ведь они ни разу так и не слышали, как я пою!
Я пел для них, и для маленькой Марианны, присевшей прямо на мостовую, и для могучего Касьо, застывшего как памятник, и для славного недалёкого Тори, от напряжённого внимания склонившего голову набок, как охотничий пёс… Энди Йорк пел на Кафедральной площади.
Потом была мёртвая тишина, никто не шелохнулся, пока я сам не встал и не направился к коню. Тогда за моей спиной застучали по подносу монеты.
– Шут, – бросил Нарцисс презрительно.
С тех пор я себе места уже не находил, мне надоело самого себя обманывать, и Нарцисс это чувствовал. Мы ссорились почти каждый день. Он не выносил не то что тоски – даже задумчивости на моём лице. Он хотел сделать меня счастливым насильно.
Однажды он вспылил во время застолья, ему ничего не стоило сдёрнуть скатерть, разбить пару блюд, швырнуть в угол вазу и испортить всем аппетит. Кажется, я отказался куда-то поехать.
– Это всё из-за твоей тигрицы! – закричал он. – Она и здесь не даёт тебе покоя!
– Она тут ни при чём! – тоже сорвался я, мне совершенно не нравилось, что он помянул её в такой компании, это было слишком личное, никого, кроме нас двоих, не касающееся. – Замолчи же!
– Да я убью её, эту драную кошку! Убью, ты понял?!
– Ничего ты с ней не сделаешь!
– Клянусь, я убью её!
– Только попробуй.
Потом мы забыли об этой ссоре. Выпал снег, всё неуловимо изменилось, на душе стало как-то легче. Я списал эту гнусную клятву на его истеричность.
В начале декабря у него был день рождения. Я посвятил ему хвалебную оду, он прочитал,