Преддверие II - Елена Федина
Корнелия пила отраву спокойно и медленно, словно клюквенный морс. Я разрешила ей погулять полчаса, но она осталась в кровати.
– Веста, а у тебя правда не было детей?
– Правда. – Я кивнула, решив полностью удовлетворить её любопытство. – У меня не было детей, у меня вообще не было мужчин. Женских трудностей я не знала.
– Но почему?! Разве ты не любила никого?
– Любила. Людвига-Леопольда. О, это был настоящий воин, не то что теперь! Высокий, крепкий, как скала, смелый, благородный! У него были тёмные кудри и зелёные глаза… Он погиб на этом же проклятом утёсе, и я не успела узнать, что такое его объятья. Таких, как он, больше нет.
– Ты любишь только воинов, Веста?
– Я люблю настоящих мужчин. После Людвига-Леопольда мне все кажутся недостойными.
– Но разве можно всю жизнь прожить одной?
– У меня были приёмные дети, а потом внуки.
– Но ты же понимаешь, о чём я говорю?
– Понимаю. – Я усмехнулась и осторожно погладила её по плечу. – Видишь, я жива, и жизнь мне ещё не опротивела, хоть некоторые и дразнят меня засидевшейся невестой.
Я позволила себе прикоснуться к этому юному прекрасному существу, которое всё ещё продолжала считать неземным, и рука моя ощутила гладкость её кожи, и шёлк её чёрных волос, и теплоту её дыхания. Иногда мне казалось, что я смотрю на неё глазами Конрада, поэтому и восхищаюсь ею так незаслуженно. Вот и сейчас мне почудилось, что это не моя, а его рука прикасается к притихшей Корнелии.
– Странно, – сказала она тихо, – тебе сто лет, а ты совсем не такая старая… Почему, а?
Я молча продолжала её гладить.
– Я знаю, у тебя есть страшная тайна, и ты её никому не рассказываешь.
– Да ты совсем дитя, Корнелия! У тебя до сих пор на уме сказки.
– Я просто ужасно не хочу стареть и хочу узнать твой секрет.
– Глупенькая, если бы я такой секрет знала, я была бы сейчас так же молода и прекрасна, как ты.
– А кто-нибудь помнит тебя молодой?
– Пожалуй, что и нет.
– А ты была красивой?
– В меня влюбился сам Людвиг-Леопольд.
– Надо бы взять у Леонарда ключи и взглянуть на твой портрет! – сказала Корнелия.
Я так удивилась, что даже отдёрнула руку.
– На какой портрет?
– Ну, на фреску у вас в подвале, где раньше была библиотека, а теперь барахолка. Ты разве не знаешь?
Я знала. На фреске была не я, а моя прабабка Исидора в обнимку с оленёнком.
– Понятия не имею, – проговорила я недовольно. – А тебе кто сказал? Леонард?
– Веторио.
Итак, я снова слышала про Веторио. И снова он совал нос не в свои дела!
– Даже так? Интересно, что этот рифмоплёт делает в нашей барахолке?
– Не знаю, – пожала плечами Корнелия. – Но раз Леонард даёт ему ключи, значит, так надо. А что такого?
Она искренне не понимала моего недовольства, а я не смогла бы ничего толком объяснить, потому что со вчерашнего вечера одно только имя Веторио меня выводило из себя, не говоря уже о его выходках. Но даже если бы не он, а кто-то другой глазел на мою прабабку в подвале, меня это обрадовать не могло.
Объяснять мне ничего не пришлось: у Корнелии начались схватки.
Срок у неё был маленький, и всё прошло гладко. Мучилась она недолго и почти не стонала, а через час я уже выносила таз с последними сгустками. Потом она отлёживалась, и на лице её не было ни печали, ни сожаления, только тихое торжество. А у меня… а у меня, как всегда, не было никакой жалости.
Сонита как-то спросила, почему я никогда не молюсь Богу. А я что-то соврала. Я знала, что молитвы не нужны. Никакого Бога нет, и нечего ему молиться. Есть какие-то существа, которые могут гораздо больше, чем мы, и знают гораздо больше нас. Вот и всё. И им виднее. И жизнь моя давно уже была подтверждением тому, что жалость в этом мире не нужна, она только мешает.
Умудрённая своим опытом, я смотрела на Корнелию. Странно, но она, как только умылась, причесалась и надела своё строгое платье, по-прежнему казалась мне существом неземным и недоступным. Даже после того, что я увидела! Солнце пробивалось через сосновые лапы и заглядывало в узкое окошко, по окошку ползали глупые мухи. На кровати спокойно сидела молодая красивая женщина, только что убившая своё дитя, а напротив на кривой табуретке – старуха, которая ей помогла.
– Спасибо тебе, Веста, – услышала я, – что бы я без тебя делала!
– Родила бы.
– Нет!
– Может, ещё пожалеешь.
– Нет, Веста, нет! Я теперь свободна! Спасибо тебе!
– Не за что.
– Знаешь, я даже побаивалась тебя… А ты какая добрая!
– Я не добрая, – сказала я строго, – запомни это. Никогда не называй меня доброй, если не хочешь меня разозлить.
Она как будто что-то поняла.
– Прости, Веста…
И наклонилась ко мне и поцеловала в щёку. Губы у неё были нежные, как у ребёнка, как у маленького Филиппа, который любил сидеть у меня на коленях и разглядывать книжки с рисунками. Моё сердце давно превратилось в камень, почему же оно опять стало болеть? Что с ним случилось после этого странного сна? Или не сна, а простой дурацкой песенки?
Возвращались мы порознь. Корнелия – через час, а я – когда уже стемнело. Как будто в знак того, что Бог на нас прогневался, на небе не было ни одной звезды, конь мой часто спотыкался, и повсюду мне мерещились призраки, впрочем, я их всё равно не боялась.
Возле утёса я привязала к деревцу коня, подошла к реке и разделась.
* * *
Больше всего я не любила пиры и праздники, особенно когда съезжались гости со всей округи. У меня сразу прибавлялось забот. На пирах я, конечно, не сидела за столом, я бегала по лестницам туда-сюда, помнила тысячу вещей и отдавала три тысячи распоряжений.
Уже на следующий день голова у меня болела больше, чем у самого беспробудного пьяницы, а ноги и спину ломило сильнее, чем у самых буйных танцоров.
На этот раз наш южный сосед граф Эглиа привёз с собой целую актёрскую труппу, которую я с трудом разместила в новом, ещё не до конца отстроенном флигеле. Артисты были весёлые и неприхотливые и в общем мне понравились. А один из них, почти что мой ровесник, умудрился поцеловать мне руку