Преддверие II - Елена Федина
Возвращалась я уже в темноте, на мосту никого не было, только тихо журчала вода в реке да смотрелись в неё голубые летние звёзды. Их было немыслимо много: и больших, как капли росы, и маленьких, как песчинки; и небо казалось огромным и глубоким, таким, что дух захватывало. И я подумала тогда, что только такое небо должно быть над моим прекрасным белым городом.
Потом я прямо под мостом искупалась, смыв с себя всю грязь и пот, и долго лежала на воде, ухватившись за ветку ивы, чтобы не снесло течением. Я смотрела вверх, и как будто не было меня вообще, только эта река и звёзды.
Что же я просила в последний раз у Мима? Раз в несколько лет он проведывал меня, и я, зная, что он всемогущий, всегда просила о чём-то. Это было всего месяц назад, ночью, на могиле Филиппа. Тоска пригоняла меня туда и по ночам.
«Оживи его», – сказала я в отчаянии. Он покачал головой в белой маске, которая светилась в темноте, как загадочный лик луны. Я и сама понимала, что спустя год после смерти это немыслимо.
«Тогда оживи Конрада, – сказала я, – умоляю тебя, ничего мне больше не надо, ничего никогда не попрошу, оживи моего Конрада!»
Мим ответил, как всегда, не голосом, а мыслью, но и в мыслях его была усмешка: «Конрад жив». Я ломилась в открытую дверь! Конрад жив, Филиппа не вернёшь… Больше мне ничего от жизни не хотелось.
А теперь я поняла, чего хочу, я поняла, но было уже поздно. Когда Мим появится через несколько лет, всё пройдёт, как наваждение. А появись он сейчас, я сказала бы ему, я умоляла бы его: «Проведи меня в белый город!» Впрочем, он бы всё равно не согласился.
* * *
Мне было душно, и я раскрыла настежь все окна, мне было тесно, и я развязала все пояса, завязки и шнурки, мне было неуютно, и я стала переставлять стулья и перекладывать вещи, мне было тоскливо, но тут я ничего с собой поделать не могла. Что-то нарушилось в монотонном течении моей жизни, что-то случилось с её ясным смыслом.
«Тётка Веста – до сих пор невеста…» – так и вертелось у меня в голове и отзывалось в сердце, в давно уже молчавшем моём, окаменевшем сердце. Я как была, так и осталась вечной невестой Людвига-Леопольда. Этот наглец Веторио был, по сути, прав, до того прав, что у меня до сих пор дрожали руки. Но никто его, вообще-то, не просил заявлять об этом во всеуслышание!
Ко мне привыкли в этом замке, и никому уже было не интересно, кто я такая, сколько мне лет, зачем я тут живу и почему не умерла до сих пор. Тётка Веста, и всё.
Я подошла к зеркалу и впервые за много десятилетий посмотрела на себя иначе. Меня не волновало, гладко ли причёсаны мои седые волосы и расправлен ли воротник на платье. Я хотела выяснить, неужели я действительно похожа на такую безнадёжную старуху, которой открыто заявляют, что у неё всё позади, и насмехаются над несчастной, словно ей уже и обижаться не положено.
Я была растрёпана, утомлена и почти раздета. Я выглядела ужасно, как старая ведьма: морщины, набрякшие веки, мешки под глазами, тонкая сухая кожа на руках, тусклые голубые глаза и нездоровая худоба. Волосы у меня всегда были густые и тёмные, они отчаянно сопротивлялись седине, но после гибели Филиппа голова моя совсем побелела.
Мне осталось только признать, что Корнелия права: всё для меня уже в прошлом; заварить ей траву, разобрать постель, взбить подушки, уснуть спокойно и не видеть больше во сне никаких белых городов, залитых солнцем, и в мыслях не иметь, чтобы заставить раскаяться этого наглого рифмоплёта, который ужалил меня, как оса.
За моей спиной послышался шорох. Я вздрогнула и, хотя это оказалась Сонита, рассердилась. Неприятно, когда тебя застают у зеркала.
– Я же просила тебя так поздно без стука не входить!
– Ладно, – моя бестолковая служанка пожала пухлыми плечами, – не буду.
Она поставила на стол поднос с чаем и ватрушками и уселась, явно намереваясь посплетничать.
– Ты тут ходишь по лесу целый день и не знаешь ничего!
Я накинула халат и тоже присела к столу.
– А что? Случилось что-нибудь?
– Пиньо заговорил!
У меня всё похолодело внутри от такого сообщения. Мальчик Пиньо, сын конюха, молчал целый год. В тот день, когда разбился Филипп, его нашли недалеко от утёса, избитого, оцарапанного и с обезумевшими глазами. Сначала все пытались от него что-то узнать, но потом потеряли надежду. И вот он заговорил. Сам. Я поняла, что моё дурное предчувствие начинает сбываться.
– Он знает что-нибудь? – спросила я с волнением.
– Он всё видел! Представляешь?!
– Что же он видел?
– Барон спускался с утёса вниз. Там есть такой пологий уступок, где кривая сосна растёт, вот там на него и налетела огромная чёрная птица! Представляешь? Опять эта птица!
– Выдумывает всё ваш Пиньо, – сказала я недовольно. – Наслушался сказок про чёрную птицу и повторяет. Тоже мне, новости! Целый год молчать, чтоб сказать такую глупость! Я-то думала, он и правда сообщит что-нибудь важное.
– Ты что, Веста, – Сонита округлила глаза, – не веришь?
– Я в этом замке живу без малого сто лет, – сказала я строго. – Никакой огромной птицы тут нет, её выдумали слуги от скуки.
– Нет! Она и мальчишку клевала в голову! Мы же думали, что это след от камня, а это клюв у неё такой здоровый!
– Приведи-ка мне этого рассказчика, – сказала я строго, – я у него мигом всё вызнаю.
Сонита помотала головой.
– Не могу. Он у барона Леонарда.
– Что?! Он потчует этими сказками Леонарда?!
– Конечно!
Я не стала пить чай, накинула шаль поверх халата и отправилась в покои своего несносного воспитанника.
Он царственно прохаживался по открытой летней террасе, на столах горели свечи, с неба светили звёзды, в общем, было достаточно светло, чтобы всё рассмотреть.
Мальчишка Пиньо стоял посреди террасы, уныло опустив руки, и поворачивался вслед за Леонардом. Тот прохаживался взад-вперёд и был, как всегда, красив и роскошно небрежен.