Истории старого корабля - С. Г. Малиновски
Нужно было что-то делать. По сводкам Людвиг знал, что это не первый такой инцидент, и после резни базы обычно зачищают до последнего уборщика. Умирать не хотелось — оставалось одно бежать…
Бежать к американцам? Так они первые его расстреляют, как очевидца, или как не поддавшегося влиянию их психотронного оружия (давно никто не сомневался, что это их рук дело, слишком много доказательств было добыто, но американцы не реагировали на любые претензии, отвечая усилением влияния). Оставалось одно — просто бежать, бежать куда глаза глядят, а там куда кривая выведет… да хоть к русским…
* * *
Его голова по-прежнему стоит на полке, остальные движутся в дальний конец зала… Там другой конвейер, не ленточный, а подвесной… На крючьях висят иссушенные безголовые тела. На первом посту на шеи натягивают толстый шланг, и что-то через него наливают. Тела расправляются, кажется, что они наливаются жизнью, и только шланг и отсутствие головы дают понять, что это не так…
* * *
Людвиг проснулся от того, что его пробрал озноб. Спать на голой земле, пусть она и покрыта мхом и жиденькой хвоей, было откровенно холодно. Он не ел уже три дня, последний раз перекусил колбасой из мусорного бака, где-то в пригороде Варшавы. Жаль, что ничего больше не нашлось, взял бы в дорогу. В Польше было также неспокойно, как и в Германии, хотя нет, гораздо хуже. То, что творили польские зомби невозможно было описать словами. Казалось, что вся гниль, которая пряталась в них под тонким слоем цивилизации разом вылезла наружу. И если цивилизованные немцы даже, будучи под влиянием психотронного излучения, испытывали ужас от содеянного и пытались хотя бы предупредить родных, то поляки никто не жалели. Они с рвением уничтожали всё живое до чего могли дотянуться, и явно испытывали от этого настоящее наслаждение. Особенно польские зомби усердствовали, когда им попадался не поляк… А, например, еврей, русский или украинец… Пару раз Людвиг наблюдал такие расправы, как он не выдал себя в те минуты, он не знал. Скорее всего его не обнаружили потому, что практически сразу он терял сознание от ужаса. Он шёл и шёл вперёд, держа курс на восходящее солнце… И в этом он не был одинок, казалось вся Европа стягивалась сейчас сюда — к белорусской границе. А за Белоруссией — Россия… а там надежда… Люди кучками и по-одному перебежками по ночам шли на Восток. Среди них постоянно случались приступы помешательства, сколько их сгинуло в остатках Беловежской Пущи, одному богу известно. Людвиг шёл один — так было безопасней…
Ещё день пути (точнее ночь), усталость брала своё, пистолет оттягивал карман, но выбросить его он не решался, «… эх, если бы вместо пистолета, да кусок шпика…».
Светало, пора было найти лёжку — переждать светлое время. Он спустился в распадок, нагрёб побольше листьев и, начав в них зарываться, почувствовал чей-то взгляд, поднял голову и увидел перед собой автоматный ствол.
— Лежи тихо, — шёпотом сообщил «ствол».
Прежде чем Людвиг успел среагировать, он ощутил мощную руку, припечатавшую его голову к земле, а в спину вонзилась игла… Дальше было беспамятство…
* * *
Наконец финальная часть сборки. Головы нахлобучивают на тела, совершенно не разбираясь, где чья… Мужчинам частенько попадаются женские и наоборот… Но жизни в биоконструкциях нет, они всё также безвольно висят на крючьях.
Последний пост конвеера. К телу подводят электрические провода и дают разряд… один… второй… третий… не оживших сбрасывают в люк — в подпол, оживших втягивает огромная прозрачная труба, свисающая с потолка… Процесс завершён…
* * *
Людвиг проснулся от ужасной головной боли. Что он хотел увидеть, открыв глаза?..
Камера, скорее, похожая на тюремную, но чисто, свежее бельё, хромированная стальная койка. Вместо решётки — стекло, за ним коридор, в него выходят точно такие же, как и в его камере, стеклянные стены, за стенами люди в синих халатах-накидках с завязками на спине, под халатами ничего нет. Такую одежду обычно носят больные в реанимации…
В камере было тихо, так тихо, что он слышал собственное сердце, которое стучало в груди как барабан. Прозвучал зуммер, на стене загорелась маленькая красная лампочка, из-под неё выдвинулся ящик с едой — пицца, гамбургер и апельсиновый сок в бумажном стаканчике. «Ну хоть кормят — и то хорошо». Людвиг поел, улёгся на койку и снова заснул.
* * *
Наконец дело доходит до его головы, её укладывают в контейнер и выносят из общего зала… куда-то вверх по лестнице. Куда — он не видит — контейнер не прозрачный. Его вынимают и кладут на стол, потом вертят в руках, вкалывают иголки в щёки, в уши, в затылок. Видимо удовлетворившись реакцией, снимают с головы кожу — это не больно — пожалуй, неприятно, но не более того. Наверное, он умер, потому что увидел всю операцию со стороны… вот пропиливают блестящей ножовкой черепную крышку, снимают её, смотрят на мозг, втыкают в него иголочки с проводами, что-то измеряют… Раздвигают лопаточкой полушария и вставляют меж них что-то похожее на паучка. Он хоть и не был в своей голове, но почувствовал холодок в мозгу. Крышку ставят на место и закрепляют костяными скобами, обтягивают череп армирующей сеткой и натягивают на место кожу…
[1] Обервайлер (Oberweiler) нем. — верхний хутор, не путать с Обервайлер-Тифенбах, он совсем в другом месте… Оберствайлер (Oberstweiler) нем. — полковничий хутор
[2] Физо — общефизическая подготовка (имеется в виду физкультура, а не физика)
Глава 3. Архив 1 (часть 2)
Людвига разбудил свет, который пробивался даже через смеженные веки. Он попытался поднять руку чтобы протереть глаза, но не тут-то было — его тело было туго привязано ремнями к креслу, наподобие стоматологического, а сам он находился в какой-то лаборатории, очень похожей на ту, которую видел во сне. Это он понял, чуть приоткрыв глаза, но тут же вновь их закрыл — казалось, что свет от хирургической лампы просвечивает его череп насквозь… Как он попал сюда было кристально ясно. В пищу явно что-то подмешали. Об этом он не подумал. Теперь беспомощный и привязанный он был лёгкой добычей врачей-садистов.
Сперва ничего страшного не происходило. Что-то позвякивало, поскрипывало и легко шуршало. Открывать глаза было страшно, поэтому Людвиг изо-всех сил терпел неизвестность. Внезапно чьи-то руки, судя по всему в медицинских перчатках, дотронулись до его лица, накрывая