Наследница шрамов - Кристал Зейтц
Отец смеется:
– Она права, Лив. Дом маленький. Поэтому я построил подвал, где можно хранить бочки с медовухой.
Лив качает головой:
– Ты со своей медовухой…
Когда нас изгнали, жители деревни разрешили каждому взять по одной вещи, но папа в дальний путь взял две: топор и медовуху.
– Раз уж об этом заговорили, сегодня мы отпразднуем новоселье.
Он хлопает себя по коленям и встает со скамьи.
– Разожги огонь, Лив. Скага, тащи рыбу.
– Сейчас, отец.
Радуясь возможности поскорее уйти, я выбегаю на улицу, где на самодельном вертеле висит рыба, которую мы поймали и распотрошили. За несколько месяцев окуни и щуки мне изрядно надоели, сколько же можно есть одно и то же, но выбора нет. Лив с отцом делают все, что в их силах. Я должна их поддержать.
Снимаю несколько рыбин, их невидящие глаза следят за мной, когда я бросаю их в плетеную корзину.
Неподалеку хрустит ветка.
Быстро поворачиваюсь.
– Папа?
Но это не он. Ко мне идет молодой человек.
У него еще нет бороды, и каштановые волосы стянуты в пучок. На нем одежда из видавшей виды звериной шкуры, и он опирается на копье, как на посох. Вдруг его послали нас выследить? Я медленно качаю головой. В Бирке я его раньше не видела, а отец говорил, что в Тиведен никто носа не сунет. То есть здесь мы вроде бы в полной безопасности.
Хватаюсь за кинжал.
– Чего тебе нужно?
– Не бойся. – Он поднимает руки, пытаясь меня успокоить, будто встретил дикого зверя, а не девушку. – Меня зовут Торстен. Я ищу убежища на зиму. Могу помогать по дому, если надо.
Я прищуриваюсь.
– Почему я должна тебе верить?
– Потому что я…
– Что здесь происходит?
Из дома, сжимая в руке топор, появляется отец.
Он узнает молодого человека и улыбается.
– Торстен!
– Рамундер! – восклицает Торстен.
Отец обнимает его, как старого друга.
– Как ты вырос, парень!
– Я был в походе, но, когда услышал, что случилось, отправился вас искать. Мне плевать, что они зовут тебя Рамундер Злой. Ты всегда заботился обо мне, как отец.
– Заходи в дом, парень, – зовет его отец, хлопая по спине. – Расскажи, как там что.
– Что случилось? – спрашиваю я.
Отец не рассказал мне, за что его изгнали.
Торстен смотрит то на меня, то на отца и колеблется.
– Это не важно, – отвечает отец. – Важно то, что мы сейчас здесь.
Мы сидим за столом, и отец с Торстеном беседуют. Очевидно, что раньше они вместе ходили в походы и Торстен был отцу вроде сына, о котором он мечтал. Мне слегка обидно наблюдать, как он ему рад, хотя я сижу рядом. И всегда была с ним. Отец даже угощает Торстена медовухой, которую принес из старого дома. Мне он ее не предлагал.
Торстен говорит, а я изучаю его выразительные черты лица. Он моложе отца, но гораздо старше меня. Красив, ничего не скажешь. Заметив мое внимание, он предлагает свой рог с медовухой, но я быстро качаю головой. Торстен хохочет, а у меня горят щеки, наверное, от огня. Я так давно не видела никого, хотя бы примерно моего возраста, что его смех согревает лучше огня.
– Что ты теперь будешь делать? – спрашивает Торстен.
Отец делает глоток.
– Построю здесь свою деревню, намного лучше Бирки.
Торстен кивает.
– Тогда, если позволишь, я останусь.
– Конечно. Принимать будем всех. Преступников, беглых рабов, переселенцев из дальних стран. Мне все равно, лишь бы они усердно работали и жили честно.
– Как будет называться ваше прекрасное поселение? – спрашивает Торстен, и по голосу ясно, что он воодушевлен.
Отец поворачивается ко мне:
– Ну, Скага?
Я в изумлении.
– Разве ты не хочешь назвать его сам?
– Твоим домом оно будет дольше, чем моим, – отвечает отец, и его слова печалят меня. Он продолжает: – Я назову его тем именем, которое выберешь ты. Разве мы не договаривались?
Я должна подобрать что-то хорошее, на века. Бирку назвали по одноименному острову, но тут такого нет. Зато есть озеро Унден. Озеро, из которого я пила, где ловила рыбу и купалась, стирала одежду. Озеро уже нам сильно помогло. Почему бы не назвать новое поселение в его честь?
– Унден, – повторяет отец и кивает. – Очень хорошо. Так тому и быть.
Я просыпаюсь от стука в дверь.
– Пора идти в хоф, – зовет папа.
– Уже?
Я сажусь в постели, и что-то падает на пол рядом со мной. Это книга «Скрытый народ», с ее страницы на меня смотрит улыбающаяся девчонка с зубами-иголками и мутными глазами. Мара. Демон, вызывающий кошмары.
Сон был такой живой, яркий – как бы не поднялась температура. Болеть мне нельзя. Трогаю лоб – сухой и прохладный. Просто странный сон. Я потягиваюсь, осматриваю спальню, пытаясь сориентироваться. Вероятно, дело в том, что я снова в Ундене. Дом, который мне приснился, выглядел как наш, только внутри все по-другому. Весь этот стресс действует мне на нервы.
Еще один громкий стук в дверь.
– Астрид, – зовет папа, теряя терпение. – Мы опаздываем. Разве ты не поэтому хотела приехать?
– Ладно, ладно, – говорю я, слезая с постели. – Я сейчас.
Вскоре надо мной нависает хоф: многоярусная крыша, черная черепица, покрывающая стены, словно чешуя. У меня по коже бегут мурашки, хоф будто наблюдает за нами. Он стоит на краю леса, как предупреждение. Это граница, до которой доходят жители Ундена. Пройди чуть дальше, и можно не вернуться. Так говорят.
Я стою здесь, и мурашек становится все больше.
Почему Амма пошла дальше?
С коньков крыши смотрят вниз резные драконьи головы, которые больше подходят ладье викингов, нежели церкви. Старый деревянный хоф помнит начало Ундена до времен моих прапрапрабабушек. Его возвела Скага несколько столетий назад после смерти своего отца, основателя Ундена. Вместо гвоздей при строительстве использовали магические шипы, такие ходят слухи. Вскоре после этого Скага стала нашей первой праматерью.
Теперь ее дело продолжает это место.
И наша семья.
По словам Аммы, Скага – наш дальний предок. До этого сна я о ней никогда не думала. Это был один из рассказов Аммы, менее интересный, потому что речь шла о настоящих людях. Меня как-то мало интересовала и она, и история нашей семьи.
Я больше увлекалась волшебством. Перед входом в хоф надеваю медицинскую маску, словно щит.
Нас встречает резкий кедровый запах и толпа людей. Сюда втиснулась вся чертова деревня. Гул замолкает, и все головы одновременно поворачиваются в нашу сторону. Никто не двигается с места.
Деревянные стены давят. Мое дыхание застревает под маской и становится горячим. Не люблю быть в толпе. Я могу заболеть. Сильно-сильно. В медицине это называют «ослабленным иммунитетом», но мне такой вариант не нравится. Звучит так, будто я слаба, ущербна, как будто во мне чего-то не хватает, но я этого не чувствую. Или, может, просто забыла, каково
Ознакомительная версия. Доступно 18 из 90 стр.