Преддверие I - Елена Федина
Я встал и взял зеркало.
– Вы, конечно, улетите, но без этой штуки.
– Не говори ерунды, – отмахнулся Ластер, – ты помог нам получить моделятор, так же как и мы тебе, но на Земле ему действительно делать нечего, он тут слишком опасен.
– Он опасен везде.
– Но здесь в гораздо большей степени. Так что ты противоречишь сам себе. Я же предупреждал тебя, думай, прежде чем…
– Ты забыл ещё об одной возможности, – сказал я, не отвечая на его надменное хамство, которое уже стало утомлять.
– Какой? – спросил он с насмешкой.
– Уничтожить его.
– Ты однообразен.
– Кристиан… – пробормотала Астафея, но я так взглянул на неё, что ей расхотелось просить, чтобы я передумал.
– А теперь послушайте меня, – сказал я зло, – я натерпелся страха, я нахлебался дерьма, я растоптал свою душу, я позабыл свою гордость, я всё потерял… вовсе не ради того, чтобы ваша наука постигала то, что ей не принадлежит. И не для того, чтобы стать богом на земле, а чтобы приостановить поток зла и смерти, который несёт эта вещь, в чьих бы руках она ни находилась.
– Ластер, разве мы не того же хотели? – тихо спросила Астафея. – Разве он не прав?
– Он, конечно, прав, – помрачнев, согласился Ластер, – но поскольку уничтожить моделятор он всё равно не сможет, это просто пустые слова.
Я решился. Подошёл к камину и бросил зеркало в огонь.
– Это уже фарс, – заметил армин с ледяной усмешкой, – не понимаю только для кого, для неё, что ли?
Ответить ему у меня не было возможности. Я смотрел на моделятор эрхов, напрягая последнюю волю. Он подчинялся мысли, а не физическим воздействиям, это было ясно как полдень. Если я хотел, чтобы он сгорел, надо было очень хорошо представить, что он горит. И больше ничего!.. Потрясающая была вещь, умная, непостижимая!
Запаха не было. Просто края медленно оплавились, стекло почернело и треснуло. Моё всемогущество доживало последние секунды. Я не стал богом на земле и, может быть, только сейчас понял, от чего я отказался.
Рядом со мной потрясённо стояли изумлённые армины: Ластер и Астафея. Я даже не заметил, когда они оказались возле меня. Потом она опустилась на колени рядом с огнём, а он сказал всё так же невозмутимо:
– Ты или маньяк, или святой.
– Конечно, маньяк, – усмехнулся я, – у меня психический сдвиг.
Надо отдать ему должное, он не бился головой об стенку и не вопил, что всё пошло прахом из-за какого-то психа, не хватал меня за грудки, чтобы проломить мною буфет, и не заходился истерическим хохотом. Всё вышло довольно обыденно. Он выпил бокал, похлопал меня по плечу и предложил лететь вместе с ними. Я отказался. Астафея внимала этому равнодушно, и это было больнее всего.
Комнатка у неё была крохотная. Свечи горели тускло, в окно смотрела непроглядная ночь. Прекрасная арминка выглядела усталой и как будто даже немолодой, не такой юной, как я привык её воспринимать. Мы стояли очень близко и смотрели друг на друга.
– Я восхищаюсь тобой, – сказала она грустно.
– Ты должна меня ненавидеть, – возразил я.
– Я тебя люблю.
– И поэтому ты завтра улетаешь?
– О боже! – улыбнулась она. – Тебя это расстраивает? Не ты ли говорил, что не хочешь меня знать?.. Мне всегда казалось, что это неправда! Только скажи, что я нужна тебе, и я останусь. Всё же так просто!
Я прекрасно видел пропасть между нами: и физическую, и нравственную. Я помнил и о своей несчастной Эске, и о мёртвой девушке, после которой у меня нет желаний, одна тошнота, и то, что жить мне, судя по всему, осталось недолго… но здравый смысл отказал мне напрочь. При одной мысли, что я не увижу её больше никогда, меня охватывала паника. Бросить зеркало в камин оказалось гораздо легче, чем отказаться от неё.
Я молчал, векторная сумма всех моих порывов равнялась нулю, я стоял как пограничный столб и не мог сказать ни «да», ни «нет», но за меня сказало моё лицо, о котором я совсем забыл.
Астафея положила мне руки на грудь, тёмные глаза её вспыхнули тем дерзким вдохновением, что всегда парализовывало меня как лягушонка, изящные губы полураскрылись в улыбке, предназначенной для поцелуя, нежного и упоительного. Ничего красивей её лица в мире, как всегда, не было и быть не могло. Я задохнулся, но невольно возникшая у меня мысль о женском теле вызвала непереносимую тошноту и отвращение к самому себе.
А я ещё надеялся, что этого не будет! Всё получилось непроизвольно и избавило меня от тяжкого выбора. Я содрогнулся, я оттолкнул её. И отвернулся. И страстно пожелал себе провалиться сквозь землю.
– Всё, – сказала она у меня за спиной, – с меня довольно. Сколько можно вешаться тебе на шею? Представление окончено, пора домой.
Я не видел её глаз, поэтому очень скоро и самообладание, и рассудок вернулись ко мне. Голова моя снова была ясна, только сердце ныло, как бездомная собака. Искушение прошло.
– Извини, – сказал я, снова поворачиваясь к ней, – ты прекрасна, ты молода, ты здорова, ты совсем из другого, более совершенного мира, и у тебя всё будет хорошо. Из вас двоих я выбираю ту, что несчастней. Разве непонятно?
– Ты святой, – сказала она грустно.
– Я маньяк, – усмехнулся я.
Она только покачала головой. Мы ещё поговорили немного, я рассказал ей, как унёс зеркало, она добавила, что было потом… но это было слишком тяжело: говорить, словно ничего не произошло. Надо было бежать. От неё, от себя, от своего проклятого рока! На прощанье я взял её маленькую горячую руку и приложил ко лбу.
– Ты очень много для меня значишь, это правда.
– Спасибо и на этом, – улыбнулась она.
Такой я её и запомнил, маленькую, стройную, пронзительно красивую, в вишнёвом платье, с шапкой золотых волос, с горящими вишнёвыми глазами и с грустной улыбкой на лице.
* * *
На счастье таких, как я, существуют кабаки, где можно торчать хоть до утра. Я не знал, кто мои собутыльники, они менялись уже третий раз за ночь, не знал даже толком, где я, на какой хотя бы улице, и по-прежнему не знал, кто я.
Вчера я был наследником престола. Вчера у меня был моделятор, который слушался только меня, словно для меня и предназначен. Вчера у меня была Астафея. Сегодня меня ищет полиция, я никто и