Наследница шрамов - Кристал Зейтц
Что-то здесь не так. Даже месяца мало, чтобы объявить пропавшего человека мертвым. Я посмотрела достаточно тру крайма. Обычно это занимает несколько лет. Дольше. Может, папа прав, что не доверяет Линду.
Внезапно я понимаю, что доверять здесь не могу никому. По коже бегут мурашки от чьих-то взглядов. Медленно поворачиваюсь и смотрю через плечо на ряды уставившихся на меня лиц. Конечно, мы сидим в первом ряду, но, кажется, что на Старого Ульфа никто не обращает внимания.
Все смотрят на меня.
Глава третья
К концу службы солнце уже почти спряталось за горизонт.
Близится зимнее солнцестояние, и нам вообще повезет, если удастся урвать хотя бы пять-шесть часов дневного света. Я смотрю на раскинувшееся кладбище: закатные лучи заливают древние камни жутким красным сиянием. Надгробия, каждое высотой с того человека, о котором хранит память, отбрасывают на холм тени, похожие на длинные пальцы. На мгновение кажется, что на склоне неподвижно стоят сотни мертвецов.
Прогоняю страшное видение и подхожу к Йохану.
Покинув хоф, все медленно поднимаются на холм к могильному надгробию Аммы, стараясь не споткнуться о камни в земле. Мы с Йоханом идем рука об руку. В последний раз мы были вместе, вот так же, совсем маленькими – карабкались на валуны и кричали: «Я Горный король!» Может, он захочет пойти со мной.
– Почему бы нам не поискать в Тиведене? – спрашиваю я. – Погуляли бы, как в старые времена.
Йохан хмурится.
– За хоф заходить нельзя, – сурово говорит он. – Ты это знаешь.
Я закатываю глаза.
– Уж не хочешь ли ты сказать, что до сих пор веришь в скрытый народ.
– Если ты не веришь, – спрашивает он, внезапно обидевшись, – почему тогда носишь на шее троллькрест[11]?
Я смотрю на кожаный шнурок и тянусь к гнутому куску холодной стали, свисающему с него.
– Мне дала его Амма. Поэтому.
Я до сих пор помню, как она повесила мне на шею кулон и освободила косу. «Носи его всегда», – серьезно наказала она.
Йохан укоризненно качает головой:
– Если ты их не видишь…
– …это вовсе не значит, что они не существуют, – заканчиваю я. – Знаю. А тебе не кажется, что это очень удобно? Как ты можешь верить в предания и одновременно увлекаться наукой?
– Одно другого не исключает, – сурово отвечает Йохан.
– Вот так же я думаю про Амму, – настаиваю я. Может, нужно просто объяснить, чтобы Йохан понял. – Для меня сейчас она как кошка Шрёдингера. Живая и мертвая. Пока я ее не найду, не узнаю, что с ней на самом деле.
– Но это вовсе не так. – Йохан взъерошивает кудри. Наукой он увлекается с детства. – Тот мысленный эксперимент о квантовой суперпозиции, и… знаешь что, ну, не важно. Я объясню. Наблюдают за кошкой или нет, это не меняет ее состояния: она либо жива, либо мертва. А вот быть одновременно живой и мертвой она не может. Именно поэтому Шрёдингер и придумал мысленный эксперимент. Он хотел доказать ошибочность…
Я раздраженно вздыхаю.
– Ты не понимаешь. Я просто… Мне нужно знать.
Смерть мамы – старая рана, шрам незаживший, но все-таки мягкий. Исчезновение Аммы больше похоже на перерезанное горло – резко, внезапно. Без объяснения. Без завершения. Нет ничего. Оказывается, не знать хуже, чем знать. Никто не поймет, пока не столкнется с этим.
Я складываю руки на груди.
– Говорю тебе, должна быть какая-то причина, почему она пошла в Тиведен. И не вздумай рассказывать мне про скрытый народ.
Йохан отводит взгляд.
– Это не меняет того факта, что она пропала несколько недель назад, и ну…
Его молчание говорит больше, чем слова. Я смотрю на камни, усыпавшие холм. Можно не верить в скрытый народ, но я знаю, какие здесь бывают морозы. Знаю об обезвоживании, голоде и…
Нет.
Об этом и думать не хочу. Поэтому сосредоточиваюсь на оставшихся вопросах. Почему Амма ушла за хоф? Почему Линд так спешит объявить ее мертвой? И если все верят, что она умерла, почему никто о ней не горюет?
Йохан вздыхает, пощипывая переносицу.
– Я знаю, что ты собираешься делать, но не ходи за хоф, там слишком опасно.
– Я не пойду, – вру я. – Не беспокойся…
Цепляюсь ногой за камень и чуть не падаю.
– Осторожно, – предупреждает Йохан, хватая меня за руку. – Не становись на ладью Рамундера.
– Ладью? Ах да.
Валуны у моих ног разбросаны не случайным образом. Каждый из них специально уложен так, чтобы вместе они изображали изящный корабль, на котором когда-то плавали викинги. Тело Рамундера так и не нашли, так что, думаю, именно поэтому Скага решила выложить здесь ладью.
Камни похожи на алчные челюсти, готовые меня поглотить.
Вздрогнув, я осторожно обхожу их.
– Ты часто сюда приходишь?
– Конечно. – Он смотрит на ближайшее надгробие. – Здесь моя мама.
Меня охватывает чувство вины. В детстве я всегда завидовала, что у Йохана есть мама. У него была именно такая семья, о какой я мечтала: дружная, счастливая, полная. Иногда мне было больно это видеть. Но я никогда не желала, чтобы он потерял мать. Такой боли я бы не пожелала никому.
– Мне очень жаль.
Йохан замирает перед могилой, усыпанной свежими цветами. Он, наверное, часто сюда приходит, хотя его мать умерла вскоре после моего отъезда.
– Ты даже не приехала на похороны, – упрекает он.
– Я хотела.
Мне нужно было его поддержать, когда это случилось, ведь он был рядом со мной, когда я тосковала по маме. Он приглашал меня к себе домой и делал все, чтобы я чувствовала себя частью их семьи. Как только я уехала из Ундена, все стало не так, как прежде. Все изменилось.
– Но я не могла, – тихо добавляю я. – Когда отец…
– Прошло много лет, Астрид. Ты говоришь мне о том, что не могла приехать. Ни разу?
– Я пыталась.
Когда мне было тринадцать, я села на поезд, но доехала лишь до станции Лакса. Такси я взять не могла и пошла пешком, но в конце концов заблудилась. После того как отцу пришлось бросить работу и ехать за мной три часа, меня на несколько месяцев посадили под домашний арест. В другой раз я сбежала с уроков, чтобы успеть на автобус, но школа вызвала полицию. Они пригрозили, что заберут меня у отца, если я продолжу пропускать школу и сбегать, так что все попытки пришлось прекратить. Переезжать еще раз мне не хотелось. Хотелось вернуться в старый дом.
– Все не так просто, – заканчиваю я.
Йохан вздыхает.
– Ты могла позвонить или, по крайней мере, ответить.
– Ты прав, – говорю я. – Должна была.
Скитаясь по больницам, я забывала отвечать на его сообщения. Постепенно он перестал писать.
Теперь мы стоим рядом, но, чем дольше разговариваем, тем больше становится пропасть между нами. И я не уверена, что мы сумеем ее преодолеть. В Стокгольме я не чувствовала себя как дома. Но, возможно, и здесь мне не место. Больше нет.
– Мне очень жаль, что твоя мама умерла, – говорю