Допуск - Гизум Герко
Потом он поставил кружку и сказал:
— Двое суток, Форк. На окраине двоими сутками время не меряют, ими меряют маржу. Твои руки в этом пакете заработали борту больше, чем весь мой опыт. Мне не нравится, когда так. Я привык, чтобы вклад и расчёт сходились.
Пауза у него была рассчитана, как стыковочное окно.
— Я не буду поднимать тебе оклад. У оклада есть потолок, а ты не для потолков. Я предлагаю долю. Четыре процента с маржи борта. С этого пакета и дальше, пока контракт живой.
Я молчал, и он дал мне помолчать ровно столько, сколько надо, а потом добавил вторую ступень, и вот она была настоящая:
— Наёмным платят за время. Своим платят с результата. Ты какой, Форк?
Я помню, что в этот момент подумал о технике вопроса. Вопрос был собран как ловушка с одним выходом: любой ответ, кроме «свой», означал бы, что я работаю время, а моё время на этом борту и так было куплено, тут и обсуждать нечего. Я видел устройство. Я его даже мысленно похвалил. И это ничего не изменило, потому что дальше он сказал третье, уже без техники, глядя в кружку:
— На чужом корабле ты никто, какие бы у тебя ни были руки. Наёмный. Строка расходов. А в доле ты совладелец процесса. Хозяин, пусть и на четыре сотых. Разница не в деньгах, Форк. Разница в том, кем просыпаешься.
Не знаю, где он это взял. Досье у него на меня не было, а если и было, то в досье такое не пишут, такое не формулируется в третьем лице. Скорее всего, он просто много лет нанимал людей с окраинных пирсов и знал, что у каждого второго под ветровкой дыра одной и той же формы: все они когда-то стояли на чужой палубе и понимали, что не хозяева здесь ничему, включая собственную усталость. Он бил не в меня. Он бил по площадям, по среднестатистической ране среднестатистического наёмного. Попал в мою. Моя была свежая, ей не исполнилось и года, и на дне её лежал целый борт, который я собрал руками и по которому в последний раз спускался, считая трапы.
Здесь полагается сказать, что я всё взвесил. Скажу иначе, честнее.
Я умею слышать машины. Про людей я в какой-то момент решил, что это то же самое, только тише: те же контуры, те же напряжения, те же уставшие уплотнения, слушай внимательно и не ошибёшься. В той каюте я слушал внимательно. Я слышал, что чай настоящий, что цифры честные, что четыре процента это много и что человек напротив действительно уважает мою работу, всё это было правдой, приборы не врали. Я не слышал только одного: что правда бывает несущей конструкцией у неправды, и что именно такую правду отбирают тщательнее всего. Про людей мой слух давал не картину, а фрагмент, и я принимал фрагмент за картину. Дорогое решение.
Один вопрос я всё-таки задал, из уважения к ремеслу. Спросил, была ли доля у кого-нибудь до меня. Он ответил без паузы, что доля у него на борту вторая за семь лет, первая была у штурмана, который давно списался с бортов и держит теперь контору на приличном узле, и что долю он предлагает не за должность, а за разницу, которую человек делает в марже, а разницу делают редкие. Ответ был гладкий, скруглённый по всем кромкам, и проверить его было нельзя, о чём я подумал уже на своей палубе. Про Шило в ответе не было ничего, и я обратил внимание, что не спросил про Шило сам. Не решился портить разговор, вот честная формулировка. У хорошего разговора на этом борту была своя цена, и я начинал её платить, ещё не подписав ни одной бумаги.
Я сказал, что согласен.
Рукопожатие было правильное, сухое, на полсекунды дольше формального, как тогда, у трапа, в первый день. Рука тёплая. Про тёплые руки я знал всё хорошее и ничего нужного.
Дага оформил долю в тот же день, буднично, дополнением к контракту, одна страница, две подписи, и в этой странице, отмечу, всё было чисто: проценты прописью, база расчёта определена, порядок выплат понятен. Ни одной серой графы. Самый честный документ, какой я подписывал на этом борту, оформлял самое серое, что со мной на нём случилось. Тогда я просто расписался и почувствовал себя, не совру, хорошо.
После подписания я вернулся в машинное и час работал без наряда, так, руками, для головы: перебрал и смазал замки инструментальных шкафов, дело медитативное, ни на что не влияющее. Голове было о чём пожужжать. Она пробовала на зуб слово «совладелец» и выдавала мне результаты. Совладелец процесса, выходило у неё, это когда тебе принадлежит четыре сотых от «везём» и ноль сотых от «что». Я предложил ей заткнуться до вечера. У нас с ней это называлось отложить на осмотр.
Вечером случилась церемония. По-гадюшному.
Никто ничего не объявлял, но к ужину все всё знали, птичья почта работала и внутри борта. Керро, наливая, долил мне первому, молча, не глядя, и это был жест, по здешним меркам, почти торжественный. Дага за ужином сообщил в пространство, что расчётная маржа пакета выше плановой на одиннадцать процентов, и посмотрел на меня так, как смотрят на удачно купленный актив, но без прежнего холода: теперь мы с ним были по одну сторону ведомости. А Костыль дождался конца ужина, отвёл меня в коридор и торжественно, как вручают награду, занял у меня до получки.
— Раз ты теперь свой, — мелочь он уже прятал, — займи. У чужих не занимаю. Принцип.
Я дал. Во-первых, это было смешно. Во-вторых, это было точно: на этом борту так выглядела прописка.
Сама Мири при разговоре о доле не присутствовала: капитанская каюта была чужой территорией, наушник там молчал по нашим же правилам, и о содержании я пересказал ей после, коротко, по пунктам. Она выслушала, помолчала свои две секунды и сказала:
— Статус изменён: доля. Перечитала контракт и дополнение. Графа ответственности не изменилась. Запись оставляю.
— Что значит «оставляю»?
— Запись оставляют, когда вывод не готов, а забыть нельзя. Я не стал развивать. У меня в тетради была своя такая запись, о взгляде на трапе, и она тоже