Допуск - Гизум Герко
Третий получился первым, который не про уехать и не про спасти. Про быть. Потому и понадобилась надпись: два прежних я держал в голове, а этот в голове не помещался.
Вслух я этого не произносил, ни Мири, ни тетради, никому. Вслух это уже план, а у плана спросят цифры: сколько стоит корабль, какой корабль, где берут, на что живёшь, пока копишь. Цифр у меня не было, было одно слово на банке, выведенное щитовым маркером, и я решил, что этого пока достаточно. Цифры будут. Это я себе пообещал в том же утреннем порядке, каким принимал работу: без свидетелей, без даты исполнения, но с занесением в ту ведомость, которую я, в отличие от всех остальных своих ведомостей, ни разу в жизни не срывал.
Откуда во мне жестянки как форма, я знаю точно, и это знание из тех, что не требуют археологии. Кухня с земляным полом, полка над печью, и на полке банки: в одной соль, в другой заварка, в третьей деньги, и третья ничем не отличалась от первых двух, ни местом, ни обращением. Деньги в доме считались продуктом, как соль: расходуются, кончаются, пополняются, паники не заслуживают. Банковский счёт для деревни был абстракцией из ведомостей, а банка была фактом хозяйства, её можно было взять в руки и потрясти, и по звуку узнать больше, чем банк сообщает в выписке. Я вырос на этой акустике. Все важные решения моей жизни в конечном счёте гремели жестью, и менять систему учёта на четвёртом контракте я не видел оснований: система работала, а работающие системы не трогают.
Первая закладка прошла торжественно, если торжественным можно назвать процесс, в котором участвуют один человек, одна банка и двести семьдесят кредитов мелкими купюрами, снятыми накануне в терминале узла. Я снял их наличными не из недоверия к счёту, а из уважения к жанру: жестянка с цифрами на счету это не жестянка, а строка, строк у меня и так хватало. Купюры легли на дно, крышка села плотно, с тем чмокающим звуком, который я знал с четырнадцати лет: жесть везде садится одинаково. Банка приняла не глядя.
После закладки я определил банке место: рундук, дальний угол, между ящиком и переборкой, в распор, чтобы не гуляла на манёврах. Найтовка по худшему сценарию, как всё, что я найтую. Худших сценариев для этого угла я тогда представить не мог, воображение у меня инженерное, оно запускается от нагрузок, а нагрузок угол рундука не предвещал. Банка встала плотно, крышкой наружу, надписью к переборке. Надписью к переборке не из конспирации. Просто есть слова, которым полезнее работать в темноте, на свету они выцветают.
Мири присутствовала. Молча, что для неё статистически значимо.
А через час в её журнале появилась новая графа. Я увидел её краем, при вечерней сверке: раздел учёта, свежая колонка, имя колонки скрыто. Я спросил, что за графа. Она ответила:
— Рабочее.
И всё. Не «рабочее название», не «покажу позже». Просто рабочее. Я мог настоять, права доступа у меня были все, мы с ней жили без закрытых разделов, это входило в правила, писанные шесть лет назад. Я не настоял. У меня самого со вчерашней ночи на старой банке существовала надпись, которую я не показал даже тетради, и требовать прозрачности от Мири в такой ситуации было бы не по-товарищески. К тому же я догадывался, что в графе. Не знал, а догадывался, и догадку не проверял, потому что от проверенной догадки уже не отвертишься. У неё появилась бухгалтерия, которую она вела для меня втайне от меня. Я не спрашивал. У нас в семье так уже делали.
Мири в тот день была тихая по-особенному. Не выжидательно-тихая, как при чужих, и не рабоче-тихая, как на диагностике, а тихая по-домашнему, если это слово вообще применимо к существу, живущему в питбое под чехлом с латунным замком. Утром она без запроса вывела мне сводку цен на тоннаж по трём ближним секторам, просто вывела и оставила висеть, без комментария, без заголовка, как оставляют на столе газету, открытую на нужной странице. Цены были на корпуса. Списанные, ходовые, всякие. Я сводку прочитал, ничего не сказал, она ничего не спросила. Такой у нас в тот день был жанр: два молчания, работающие в паре, и я не возьмусь сказать, которое из двух было информированнее.
День, на который пришлось всё это, был особенный: день без ходки.
Пакет сдан, новый заказ дозревал где-то в переговорах Лорана, борт стоял у пирса, и впервые за месяцы у меня образовались сутки, не расписанные ни под что. Я планировал потратить их на сон и не потратил ни часа: выяснилось, что сутки без ходки это самое ёмкое, что бывает на свете, туда влезает больше, чем в неделю с ходками. По порядку.
Утром, после банки, я перебирал ящик. Не по нужде, по обряду: инструмент, который месяц работал на износ, положено перекладывать, чистить и пересчитывать, это гигиена, а сверх гигиены это разговор. Я дошёл до нижнего отделения, где живут вещи, которые не расходуются, и достал щуп Корда. Подержал. Щуп был тот же, что на «Дятле»: сталь, латунная оковка, чужие руки, сточившие рукоятку под свой хват, который почти совпал с моим. Изменился не щуп. Инвентарная передача тяжелеет. Или рука умнеет. Три месяца назад это была инвентарная передача от бригадира младшему, аванс доверия по цеховой линии. Теперь он лежал в ладони как напоминание об условии, на котором выдан, условие никто вслух не повторял, оно и не нуждалось, оно работало молча, как работают все настоящие условия. Я протёр его, хотя он не нуждался, и положил на место, рукояткой к себе, как лежал у Корда.
Под щупом, в том же нижнем отделении, лежала коробка с чипами, и её я тоже достал. Двадцать пять штук, собранные мальчишкой по ямам и выменянные у круми: древние голофильмы, кино с Земли, пролежавшее тысячу лет. Двадцать шестой ушёл на «Пеликане», и с тех пор коробка так и