Допуск - Гизум Герко
Лоран слушал не перебивая. Слушал он хорошо. Не изображал, слушал, с вниманием профессионала, дважды взглядом переспросил цифру, один раз кивнул, когда сошлось с чем-то его собственным. Слушал он лучше всех, кого я знал. Слушание тоже было услугой борта, входило в пакет, как климат и как чай с семью минутами заварки. Меня выслушали полностью, до дна, со всем уважением. Услуга была оказана безупречно. Дальше начался тариф.
Лоран выпрямился над лоцией и ответил. Спокойно, дружелюбно, глядя мне в глаза:
— Здесь платят за руки, Форк. За мнения здесь вычитают.
И дал этой фразе отстояться ровно столько, сколько нужно, чтобы она дошла до всех присутствующих, включая меня. А потом, мягче, добром, как объясняют своему:
— Маршрут короткий. Шина выдержит. Я вожу такое седьмой год.
Семь лет. Вот с этим спорить было нечем, и он это знал. У меня была физика, у него была статистика, и статистика его была настоящая, не дутая: семь лет он возил на этой шине, на этих сечениях, и борт стоял перед нами живым доказательством. Я знал цену такой статистике, любой механик знает: она безупречна ровно до первого совпадения циклов, и чем длиннее ряд, тем оно ближе, а не дальше. Но это знание не переводится на язык людей, у которых семь лет получалось. Тем страшнее мне было: я спорил не с жадностью и не с глупостью. Я спорил с опытом, а опыт непобедим изнутри, его побеждает только отказ.
Я сделал вторую попытку, потому что первая была констатацией, а механик обязан приходить с решением. Решение у меня было, готовое, просчитанное за ночь до последнего разъёма: переключить груз на базовую шину, штатную, с резервом, а чтобы не зависеть от автоматики, я готов стоять у неё ручным дежурством весь перегон, лично, без смены. Сутки, двое, сколько нужно. Питание держит базовая, я держу базовую, груз доезжает.
Лоран дослушал и это. И отказал, и в отказе была самая честная механика этого борта, безо всякого обаяния, голое устройство:
— Твоя базовая светится в сети. Сеть читается на досмотре. Один запрос на любом узле, и груз найден. Твоя честная шина, Форк, это два года каторги всем. Включая груз.
Включая груз. Он прикрылся грузом, и сделал это без цинизма: в его арифметике это было правдой. Найденный груз означал трибунал не только экипажу. Девятнадцати местам он тоже ничего хорошего не означал, там, откуда их везли, и там, куда, найденных не жалели. Мой аргумент за их жизнь был одновременно аргументом против их жизни, и Лоран взял мой же груз и выложил его на свою чашу, спокойно, как гирю. На это у меня ответа не было. На это, я подозреваю, ни у кого нет ответа, кроме того единственного, который начинается со слов «не возить», а эти слова на борту в предстартовом режиме весят меньше воздуха.
Была в том разговоре ещё одна минута. После «семи лет» я не ушёл сразу. Я сделал третью попытку, уже не инженерную. Я сказал: там люди. Два слова, без цифр, впервые за три контракта не по-целински. И Лоран не сделал вида, что не понял, надо отдать ему это: он выдержал мои два слова спокойно, не мигнув, и ответил на них так же коротко. Знаю, сказал он. Поэтому и шина такая, и маршрут такой, и молчим все. Довезём тихо, и они доедут. Начнём шуметь, не доедут наверняка. Ты предлагаешь надёжность, Форк, а здесь работает незаметность. Это разные дисциплины. И добавил, помолчав, последнее, что я от него услышал в то утро: в моей дисциплине, Форк, семь лет без потерь. Найди мне вторую такую. Я не нашёл что ответить: у меня в дисциплине надёжности тоже нет семи лет без потерь, у меня есть жёлоб, и течь, и статистика короче его статистики. Разница между нами была не в арифметике. Разница была в том, что он свою арифметику выбрал сам и давно, а мне мою сегодня выдали без права подписи. Я стоял и молчал, и моё молчание сошло за согласие, как здесь заведено.
Я вышел из кают-компании с полным поражением, оформленным по всем правилам. Керро за весь доклад не сказал ни слова и не посмотрел на меня ни разу: смотрел в маршрутные листы, и по неподвижности его спины я понял, что спина всё слышала и всё знала заранее. Дага у переборки один раз шевельнулся, на слове «вычитают», коротко, как вздрагивает счётная машина, проводя операцию. Оба они теперь были свидетелями: механик доложил, капитан решил. На этом борту такие протоколы не записывались, но я уже знал, что здесь ничего не пропадает. Всё учитывается. Просто не нами.
Перебор я провёл полностью, в тот же день, между докладом и отходом. Дверей не было.
Перебирал я без паники, инженерно, как перебирают схему в поисках обхода. Молчать и работать: этот вариант был уже не вариант, а соучастие с квалификацией, после моего собственного расчёта я знал график и становился его частью. Чинить самовольно, ночью, перекоммутировать втихую: некуда, шинный шкаф кормы стоял за чужим замком, а чужие замки на этом борту означали не железо, я видел, что стало с бортом, который «не хватится». Сойти: рейс объявлен, борт в предстартовом, стоянка глухая, и человек, сходящий на безымянной верфи без объяснений, объясняться будет всё равно, только позже и с другими людьми, у которых другие инструменты. Сообщить: кому. Закона в этих секторах не было, была цена, и по этой цене девятнадцать мест покупались и продавались, а сообщивший становился строкой в чужой ведомости, не более. Я перебрал все двери по очереди, дважды, зная заранее, что заперты, и заставив себя тем не менее подёргать каждую ручку, потому что незапертую дверь находят только те, кто дёргает. Не нашёл. И последней, дёрнув, я потрогал ту, о которой не хочется писать: доля. Четыре сотых с маржи. Молчание было куплено заранее, оптом, с церемонией и доливом первому, и я сам расписался в