Допуск - Гизум Герко
Касса взаимопомощи переселенцев дальнего узла в списке получателей не искалась по названию, потому что названия у неё не было, как не было вывески у её конторы, я помнил ту дверь: серый проём напротив вербовочной, симметричная архитектура окраины, два безымянных окошка друг напротив друга, одно набирает людей, другое подбирает. Искалась она по номеру реестра, и номер у меня был записан две недели как. Сама касса лежала отсюда за три зоны, и слава всем тарифам, что за три: жест не нуждался в свидетелях, включая меня.
Перевод, всей суммой, одной операцией, без записки, без имени отправителя. Графа «назначение» предлагала варианты из списка. Я выбрал «прочее». Единственный раз за полгода это слово стояло на своём месте.
Машина подумала неполную секунду и выдала подтверждение. Перевод прошёл за секунды: деньги здесь умеют ходить быстро, когда им стыдно. Я забрал карту, и счёт мой стал легче на четыреста, а бухгалтерия моя сошлась вся, до строки.
Я постоял у терминала ещё секунд десять, проверяя себя на осадок. Осадка не было. Была лёгкость того сорта, которую я знал по одному единственному прецеденту: так чувствует себя магистраль после промывки, когда из неё выходит всё, что не значилось в составе рабочего тела. Четыреста с небольшим ушли туда, где превратятся в чьи-то билеты, и арифметика этого превращения была единственной, которая у этих денег сходилась. Люди, которых везли грузоместами, ехали без билетов. Пусть хотя бы дальше по этой трассе кто-нибудь проедет с билетом на их сдачу. Я не выводил из этого никакой справедливости. Справедливость из четырёхсот кредитов не выводится, там другие порядки величин. Выводилась гигиена, и её мне хватало.
Лоран об этом не узнает. Не потому, что я прятался, а потому, что жест был не для него. Возвращать деньги в лицо значило устроить спектакль, а спектакль на этом борту умели играть лучше меня, и любой мой выход обернулся бы их жанром.
В наушнике коротко ожило:
«Перевод в кассу зафиксирован. В графу расходов не вношу. Предлагаю графу: гигиена».
— Утверждаю. Графа многоразовая. Чует моё ухо.
«Заведена как многоразовая. Надеюсь на низкую оборачиваемость».
От галереи до вокзала было минут десять ходу через грузовую зону, и на половине этой дороги меня догнал Костыль.
Я услышал его раньше, чем увидел, по походке, и успел удивиться: провожать здесь было не принято, прощаться тем более, весь гадюшник простился со мной за последние двое суток своими способами, каждый в своём жанре, и я считал кассу закрытой. Оказалось, не всю.
— Постой, парень, — сказал Костыль, поравнявшись и глядя не на меня, а вперёд, по-заговорщицки. — Ты это. Знаешь, что ты наделал?
— Догадываюсь. Что именно из?
— Тотализатор, — сказал он шёпотом и с таким уважением, с каким при мне не говорил даже о ценах. — Ну, наш. Ты же видел, мы с Керро мелочью трясли.
— Видел. Дважды.
— Ставки были, сколько новый механик продержится. Классика же. На всех бортах играют. Три месяца, полгода, до первого серого рейса, до первого разбора. Сетка была, коэффициенты, всё как у людей. Я на «полгода и спишут» стоял, Керро на «год, потом сам сгорит», даже Дага графу вёл, только он ставит без денег, ему процесс дорог.
Он выдержал паузу, как держат крышку над готовым блюдом.
— На «уйдёт сам» не ставил никто. Понимаешь? Ни один. Банк не сорван. Банк сдох. Ты нас разорил, понимаешь?
— Понимаю, — сказал я. — Извини. Не рассчитал.
— Да не, — Костыль махнул рукой, и в этом жесте было столько же досады, сколько восхищения. — Красиво разорил. С уважением говорю. За семь лет первый случай, чтоб исход не был в сетке. Керро говорит, такое надо в лоции вносить.
Я обвалил чужую кассу самим фактом биографии. Лучший финансовый результат контракта, если вести учёт по-настоящему. Четыреста я отдал, а этого у них теперь не отнять никакими коэффициентами: в сетке ставок этого борта появился исход «уйдёт сам», и следующему механику он уже будет предложен. Может, кто и поставит.
— Бывай, Костыль.
— Ага. — Он потоптался и вдруг сунул руку в карман. — Вот что. Если чего из твоего найду ещё… адрес оставь, что ли.
— Не найдёшь. Я считать умею.
— Это да, — сказал он с сожалением. — Это у тебя не отнимешь.
И ушёл, не прощаясь, потому что прощаться он не умел, а всё, что умел, уже сделал: вернул, проводил и вписал в фольклор.
Я посмотрел ему вслед и подумал, что из всего экипажа «Ласки» этот мелкий хищник с двумя настроениями оказался единственным, кто провожал меня лично, ногами, потратив на это четверть часа своего оборотного времени. У гадюшника была своя иерархия трат, и время в ней стояло дороже мелочи. По их бухгалтерии мне только что выдали премию. По моей тоже: живой, это я понял ещё две недели назад, со щёткой, а сегодня увидел второй раз. Два раза подряд это уже не случайность, меня так научила машина, и на людях этот метод нужнее.
Керро стоял у выхода из грузовой зоны, у стойки диспетчерской, с планшетом под мышкой, и было понятно, что стоит не по делу: по делу он в это время сидел бы в рубке. Я подошёл. Он оторвался от планшета, посмотрел на меня коротко, своим кивком в один градус, и сказал два слова:
— Счёт другой. Держи другим.
— Постараюсь.
Он кивнул ещё градус и вернулся к планшету. Всё. Пилоты прощаются коротко: вся жизнь у них устроена как расписание разлук, и на каждую отдельную тратиться не хватит никакого ресурса. Но я услышал, что он сказал. Он сказал: у тебя счёт другой, я говорил тебе это тогда, в рубке, с оговоркой «пока», так вот, оговорку снимаю, держи счёт другим и дальше, не дай ему стать моим. Двенадцать лет тарифа уместились в четыре слова напутствия. Зеркало закрылось с той стороны, аккуратно, чтобы не хлопнуть.
Дагу я не встретил и не ждал: его прощание состоялось ещё на перегоне, четыре слова и «нет» в графе замечаний, выведенное чуть тщательнее обычного. Добавка была бы нарушением жанра, а жанр Дага держал лучше всех на борту, включая капитана.
А вот кого я встретил, того не ждал.
Он стоял на галерее пассажирского терминала, выше грузового потока, у стеклянного ограждения. Плащ не по погоде, руки на перилах, лицо, развёрнутое в мою сторону. Расстояние было метров сорок, и на таком расстоянии не видно глаз, но мне и не нужно было видеть: я знал этот взгляд по коридору «Ласки», по шести секундам у трапа.