Допуск - Гизум Герко
Пока очередь втягивалась в тамбур, я успел послушать «Простор» снаружи, ладонью через поручень трапа. Борт был старый, честный и усталый в допустимых пределах: маршевая группа держала ноту ровно, вспомогательные подвывали на четверть тона выше паспорта, где-то в средней части налегке дребезжало что-то из палубного хозяйства, давно и никому не мешая. Обычный трудяга пассажирской линии, у которого всё по регламенту и ничего сверх. После полугода на борту с двумя биографиями это звучало как колыбельная. Я поймал себя на том, что диагностирую судно, на котором еду пассажиром, у которого есть свой механик и свой журнал, и ничего из услышанного мне не принадлежит. Не мой отсек. Формула, о которую я спотыкался две эпохи подряд, впервые встала на место без усилия: вот теперь действительно не мой. Весь. От носа до кормы. Целый корабль чужой ответственности, и моя подпись не держит в нём ни одного узла. Свобода оказалась устроена проще, чем о ней рассказывают: это когда твоя подпись едет в ящике и ничего не держит.
Я спустился туда с ящиками по трапу в четыре пролёта, предъявил жетон вахтенному, получил номер капсулы и место под багаж и пошёл вдоль ряда, читая палубу так, как читаю любое помещение, куда меня привезли жить: сначала магистрали, потом крепёж, потом люди.
Магистрали были хорошие. Я поймал себя на этой мысли на третьем шаге и дальше уже не сопротивлялся: шёл вдоль своего ряда и читал шину питания, как читают долгожданное письмо. Штатная. Базовая. Сечение по норме, разводка по схеме, ответвления через сертифицированные коробки, маркировка свежая, и каждая капсула, судя по индикации, висела в судовой сети отдельным учтённым абонентом, со своим адресом, со своим резервом, со своей строкой в вахтенном журнале. Всё это светилось в сети как ёлка, открыто, для любого проверяющего. Никогда не думал, что буду радоваться казённому учёту. Полжизни я считал его серым шумом, из которого состоит скука мира. Оказалось, скука мира бывает роскошью. Спросить об этом стоит у тех, кого везли без адреса в сети, только спрашивать у них уже нечем.
Я проверил свой ряд ещё раз, руками, там, где можно было без нарушения: кожухи, разъёмы в доступе, крышку ближайшей распределительной коробки, опломбированную по всей форме. Пломба была скучная, серийная, с читаемым номером. Прекрасная пломба. Лучшая из всех, что я видел за полгода.
Сосед по ряду обустраивался через две капсулы от меня: переселенец с окраины, из тех, кого узнаёшь по багажу раньше, чем по лицу, мешки, увязанные внахлёст, ящик с инструментом попроще моего, и двое детей, которых он паковал в дорогу так же обстоятельно, как мешки. Старшему объясняли про капсулу, и старший слушал с недоверием человека лет восьми, у которого уже есть опыт по части взрослых обещаний. Люди ехали за жизнью тем же тарифом, каким её теряют. Тариф не выбирает. Выбирают люди, у которых есть план, и у этого, с мешками, план был, я видел это по узлам на мешках: слабину такие узлы не держат, отчаяние тоже.
Младшая, лет пяти, смотрела не на капсулу, а на индикаторы над рядом, на зелёные ровные огоньки, и что-то про себя решала. Потом решила и успокоилась. Я её понимал: зелёный ровный огонёк это лучший ответ на большинство детских вопросов о технике, да и на взрослые, в сущности, тоже. Вся моя профессия, если ужать её до одного предложения, состоит в том, чтобы этот огонёк не врал.
Мы кивнули друг другу, как кивают на нижних палубах, без знакомства. На три недели сна знакомство не нужно, а на той стороне у каждого своя разгрузка. Дальше по ряду укладывалась крумийская семья, и багаж у них был увязан вчетверо аккуратнее моего, по числу рук; в самом хвосте палубы стоял грунд, и капсулу ему собрали из двух, спаренных по чертежу, который рисовали явно не на этом рейсе и не в первый раз. Нижняя палуба возит всех одинаково. Это её единственное достоинство, и оно немаленькое.
Достоинство это, впрочем, нуждалось в механике раньше, чем борт отошёл.
Крышка спаренной капсулы у грунда не закрывалась. Я услышал это из своего ряда: петля шла с перекосом, и створка на третьем такте привода упиралась и возвращалась, упиралась и возвращалась, с тем звуком, с каким машина делает то, что ей не нравится. Вахтенный пробовал вручную, навалившись, и створка не давалась. Он вызвал по связи судового механика; механик ответил, что наверху, на отходе, и что будет через полчаса. Грунд стоял рядом и ждал. Грунды ждут так, как ждут опоры, и это ожидание было, по-моему, единственным спокойным предметом на всей палубе.
Я подошёл. Не по должности: должности у меня на этом борту не было, только билет. Сказал вахтенному, что посмотрю, если он не против. Вахтенный посмотрел на мои руки и отошёл на шаг, что на нижних палубах означает согласие. Петля была в порядке. Перекос сидел в направляющей: при спаривании двух капсул направляющую нарастили, и наращённая часть стояла на полмиллиметра выше родной, и створка на этом полумиллиметре спотыкалась. Чертёж, по которому спаривали, был хороший. Исполнение торопилось. Я вынул из кармана ключ, тот, академический, с клеймом и с меловым крестом верфи на рукоятке, за который варран полгода назад назвал цифру, ослабил два крепления наращённой части, посадил её вровень, ладонью, по звуку, и затянул. Створка прошла. Три минуты. Ни одной пломбы я не тронул, ни одной крышки сверх той, что уже была открыта: впервые за полгода я чинил чужое и ничего при этом не нарушил.
Грунд посмотрел на створку, потом на меня, сверху вниз, долго, как смотрел бригадир на узел. Потом положил ладонь мне на плечо. Тёплую, как бетон на солнце, тяжёлую так, что я почувствовал, сколько в ней сдержано. Подержал секунду и убрал. У них это и есть вся благодарность, и вся она мне досталась. Вахтенный что-то отметил в планшете, грунд лёг в капсулу, створка закрылась с первого такта, и я пошёл к своему ряду, где у меня стоял ящик, который надо