Допуск - Гизум Герко
Ящик я нашёл и принайтовал в багажной нише с запасом по худшему. Худшее теперь считалось по новой шкале, я перетряхнул её этим летом всю, от «болтанка на манёвре» до пунктов, которые не выговариваются, и найтовка вышла соответствующая: вахтенный, проходя, посмотрел на мои концы с уважением и что-то отметил у себя в планшете. Наверное, «пассажир с опытом». Привычки извещены о новой шкале и возражений не имели.
Вахтенный по палубе оказался разговорчивым, из тех, кому смена длинная, а собеседников по штату не положено. Проверяя мою нишу, он кивнул на ящик:
— Механик?
— Механик.
— На Целину по контракту или как?
— Или как.
— Понял. — С уважением к формулировке. — У нас полборта таких. — Он глянул на индикацию ряда, доверительно: — Капсулы не бойся, техника надёжная. За шесть лет ни одного замечания.
— Знаю. Я шину смотрел.
— Чего смотрел?
— Шину питания. Хорошая. Учтённая.
Вахтенный посмотрел на меня внимательнее, что-то прикинул и решил не выяснять. Правильно решил: объяснять, почему пассажир нижней палубы читает шину питания как гарантийное письмо, мне пришлось бы через истории, которые не рассказывают на первой вахте. Он ушёл дальше по ряду, а я остался с лучшим комплиментом, какой мог выдать этому борту, и борт его даже не услышал. Ничего. Хорошие борта комплиментов не ждут. Им хватает учёта.
До погружения оставалось часа три судового времени. Их полагалось потратить на еду, санблок и бумаги, и я потратил их на еду, санблок и бумаги, только бумаги у меня были свои.
Еда на нижней палубе выдавалась сухим пайком перед погружением, по счёту мест, и я съел свой на откидной скамье у багажных ниш, рядом с соседом-переселенцем, который кормил детей из своего, домашнего, не доверяя казённому. Мы обменялись за едой десятком слов, ровно тем количеством, которое положено по здешнему этикету. Откуда он сам, он сказал одним словом, названием узла, которое я слышал в очереди на перевалке, и добавил, что там теперь талоны, а на талоны не улетишь, вот он и улетел, пока ещё брали кредиты. Потом он спросил, бывал ли я на Целине. Я сказал, что родился. Он помолчал, пережёвывая эту информацию вместе с пайком, и спросил то единственное, что спрашивают в таких случаях люди с мешками и детьми:
— Жить можно?
Я подумал. За этим вопросом у него стояло всё: проданное жильё, три недели сна, двое детей и узлы на мешках, которые не держат отчаяния. Врать было нельзя, пугать бессмысленно.
— Работать можно, — сказал я. — Жизнь из этого собирается. Не сразу и руками.
— Руками умеем, — сказал он, и по тому, как он это сказал, я понял, что доедет и соберёт.
Больше мы не разговаривали. Куда он летит, от каких талонов к каким, я ему объяснять не стал: человек с двумя детьми имеет право узнать это по прибытии. Всё существенное было передано, а несущественное на нижних палубах не возят: перевес.
Сначала письмо.
Писал я его на терминале в хвосте палубы, казённом, обшарпанном, с клавиатурой, на которой чаще всего нажимали кнопку отправки: буквы на ней не осталось вовсе. Письмо шло Марку, на кубрик, как всегда, и я в кои-то веки знал заранее, что в нём будет, потому что составил его ещё на вокзале, в уме, между инвентаризацией и посадкой.
Получилось три строки. «Жив, здоров, с борта ушёл сам, бумаги чистые. Планы появились. Подробности при встрече. Ставку в тотализаторе не менять».
Я перечитал и оставил как есть. Кубрик заслуживал длинного. Про полгода, про долю, про девятнадцать мест, про то, почему «с борта ушёл сам» весит в этом письме больше всех остальных слов вместе. Длинное не в письме. Или не в этой эпохе. Есть вещи, которые рассказываются только с ногами на чужой койке, когда Дэйв требует подробностей и заодно делает вид, что чинит приёмник, а Марк молчит так, что рассказывать можно. Вопрос остался открытым и поехал со мной. Открытые вопросы, как выяснилось за семь лет, самый прочный багаж: не бьются, не текут, веса не имеют.
Кнопку отправки я нажал сразу, без утреннего пересмотра, который завёл на «Ласке»: пересматривать в трёх строках было нечего, отбор правды произошёл ещё на стадии состава. Терминал мигнул, письмо ушло в очередь пакетной связи и полетит теперь от узла к узлу, обгоняя меня недели на полторы. Кубрик узнает, что я жив и с планами, раньше, чем я проснусь. Правильный порядок: хорошие новости должны приходить раньше своих авторов, у авторов всегда найдётся, чем их испортить.
Строку про ставку Марк поймёт. Новый тотализатор кубрика на меня стоял с выпускного, и логика Дэйва «ставки замерли, это к возвращению» получала теперь подтверждение расписанием: борт до Целины, три недели, нижняя палуба. Я возвращался. Не туда, откуда уехал, на Целину, а не в кубрик, но по меркам тотализатора это была одна и та же ставка. Пусть стоит.
Отход я не увидел, на нижней палубе нет иллюминаторов, зато услышал весь, от первого щелчка захватов до выхода маршевой группы на крейсерский режим, и прослушал его лёжа, с закрытыми глазами, как слушают музыку люди, которым не досталось билета в зал. «Простор» отчаливал грамотно и скучно: подработка маневровыми строго по нормативу, разгон по пологой кривой, переходы между режимами без единого рывка. Пилот там сидел немолодой и равнодушный к красоте, то есть лучший из возможных. В какой-то момент палубу мягко повело, компенсаторы съели остальное, и узел, гадюшник, галерея с человеком в плаще, вербовочные конторы, кассы без вывесок, всё это начало отваливаться от меня со скоростью, которую я знал по сводкам: крейсерская, средняя для класса, безнадёжная для погони, если бы за мной кому-то было нужно гнаться. За мной не гнались. Меня отпустили с улыбкой, и это по-прежнему было самой странной частью всей истории: я увозил в себе знание, за которое в плохих романах убивают, и знал при этом, что оно надёжно обесценено моей же подписью в журнале. Система защиты у этих людей была встроена в делопроизводство. Патронов она не требовала вовсе.
Эпохи пахнут, я знал это давно. Целина пахла землёй и горячим металлом, Академия озоном и казармой, «Дятел» работой, «Ласка» оборотом. «Простор» не пах ничем, кроме вентиляции и чужого пайка, и это был правильный запах для перегона между эпохами: нейтральный носитель, транспортная тара. Эпоха, в которую я ехал, запаха ещё не имела. Точнее, имела, но по памяти: земля, горячий металл и ветер, в котором за километр слышно, что у соседей сеялка опять идёт с перекосом. Через три недели проверю