Система пожирает мир - Дима Гуль

Очередь двигалась медленнее, чем дождь за окном.

Артём Воронцов стоял в ней уже двенадцать минут и успел пересчитать всё, что вообще можно пересчитать. В корзине лежали гречка, пельмени по акции, кефир и самый дешёвый хлеб. На карте оставалось четыреста десять рублей. До зарплаты — шесть дней. До срока, когда нужно отдать хозяйке квартиры за ноябрь, — девять. Эту цифру он старался не считать, а потому знал её с точностью до часа.

Он вообще умел откладывать. Звонки, письма, стоматолога, стирку, разговоры, которые начинались со слов «нам надо поговорить». Лентяем себя не считал: просто у любого неприятного дела есть момент получше, чем «сейчас», и нужно только дождаться его.

Телефон дёрнулся в кармане. Три пропущенных от Ани. Сестра звонила уже в третий раз за вечер, и Артём знал, о чём она заговорит: про маму, про перевод, который опять придётся сделать позже, чем он обещал. Он убрал телефон обратно. Перезвонит после магазина. Он многое собирался сделать после чего-нибудь.

Впереди женщина с тележкой, нагруженной так, словно собиралась пережить зиму, объясняла кассирше, что на полке йогурты стояли по девяносто девять. Кассирша, судя по бейджу — Галина, слушала с лицом человека, которому эту историю рассказывают каждый вечер. Перед Артёмом переминался мужчина в рабочей куртке, с упаковкой пива под мышкой и усталым затылком. Позади — парень лет шестнадцати, с банкой энергетика в одной руке и телефоном в другой. У выхода охранник в куртке не по размеру смотрел в пространство так, как смотрят на аквариум.

Пол у раздвижных дверей блестел: уборщица прошлась шваброй и оставила жёлтую табличку «Осторожно, мокрый пол», которую уже кто-то успел сбить ногой. Артём заметил это только потому, что его собственные кроссовки скрипели на каждом шагу. А ещё потому, что рядом с табличкой, на стене, висел красный огнетушитель с пломбой и надписью «Порошковый». Он вообще замечал мелочи. Толку от этой привычки не было никакого.

Телефон дёрнулся снова. Одно новое сообщение.

Тём, у нас в метро свет погас. Стоим в тоннеле минут пять, никто ничего не объявляет. Ты где?

Он прочитал дважды. Внутри что-то неприятно сжалось — не страх ещё, только его предчувствие. Артём открыл ответ и начал печатать: «Я в магазине, сейчас позвоню, не пани…»

Экран погас.

Не разрядился — выключился мгновенно, как гасят лампу. Артём нажал на кнопку. Ничего. Рядом пискнул и замолк терминал на кассе, потух монитор у Галины, один за другим погасли табло морозильных витрин. Лампы под потолком моргнули и тоже ушли, оставив магазин в сером вечернем свете, который сочился сквозь залитые дождём окна.

Тишина оказалась громче, чем он мог представить. Только теперь Артём понял, что магазин гудел всё это время: холодильники, лампы, вентиляция, лента на кассе. Мир, оказывается, никогда не молчал, а сейчас замолчал, и стало слышно, как капли бьют по стеклу и как кто-то рядом сглатывает.

— Электричество вырубили, — сказал мужчина в рабочей куртке. Без особой уверенности.

Свет вернулся через три секунды. Следом вернулся гул. А перед глазами Артёма — не на стекле, не на экране, а прямо в воздухе — повисла прозрачная серая рамка.

Артём моргнул. Рамка не исчезла. Он повернул голову — она поплыла следом, оставаясь на том же расстоянии от глаз. Он зажмурился, и буквы остались на внутренней стороне век, тусклые, как отпечаток лампы.

— Вы это видите? — Голос парня сзади сорвался. — Вы тоже видите?

— Это реклама, — уверенно сказала женщина с тележкой. — Какая-то новая. Через линзы.

— Нет у меня линз, — отозвался мужчина в рабочей куртке и помахал рукой перед лицом, пытаясь отогнать надпись, как осу. Рука прошла сквозь рамку без малейшего сопротивления.

Старик у соседней кассы перекрестился, дважды и неловко. Галина сидела с приоткрытым ртом. Кто-то коротко, нервно рассмеялся — на такой смех обычно оборачиваются, но сейчас не обернулся никто.

Телефон в руке Артёма ожил, засветился, но в углу экрана стояло «Нет сети». Он открыл переписку с Аней и набрал заново: «Я в магазине. Ты где? Выходи на станции, я сейчас приеду». Сообщение не отправилось. Кружок крутился и крутился. Парень позади лихорадочно снимал на камеру собственную очередь, бормоча: «Сети нет, сети нет, блин…»

Артём снова посмотрел на последнюю строчку.

До завершения первой стадии: 7 дней.

Первая мысль была настолько нелепой, что ему стало стыдно: семь дней — это на два дня раньше срока оплаты квартиры. Может, платить и не придётся.

Звук пришёл из глубины магазина.

Глухой удар, будто в металл швырнули мешок с песком. Все повернули головы к двери с табличкой «Подсобное помещение. Посторонним вход воспрещён».

— Витя, ты что там творишь? — крикнула Галина, не вставая. — Грузчик наш. Опять поддоны роняет.

Второй удар вышел сильнее. Железная дверь выгнулась посередине, как лист бумаги, на который надавили ладонью. С верхней петли посыпалась краска.

Охранник наконец оторвался от своего аквариума. Он поправил куртку, дошёл до середины зала, держа резиновую дубинку так, как держат ложку, и сказал строго, очень громко и очень неубедительно:

— Эй! Кто там? Открывайте!

Третий удар вырвал замок.

Дверь распахнулась и ударилась о стену. Из тёмного проёма вышло нечто.

Сначала Артём решил, что это человек, идущий на четвереньках. Потом оно выпрямилось, и стало ясно, что в нём слишком много длины. Руки опускались ниже колен, локти сгибались чуть не в том месте, пальцы заканчивались чёрными загнутыми когтями. Кожа была серая и влажная, как у рыбы, только что вынутой из воды. Голова сидела на шее немного набок. Лицо было лицом лишь по замыслу: ни бровей, ни ушей, гладкая натянутая кожа на месте носа. А ниже — рот, слишком широкий для такого лица, и в нём ровный ряд зубов.

Человеческих. Аккуратных, как в рекламе зубной пасты.

Именно эти зубы Артём потом будет вспоминать чаще всего.

Секунды три никто не двигался. Все ждали. Что это розыгрыш, скрытая камера, галлюцинация, которую объяснят в следующем окне. Что кто-нибудь засмеётся — и тогда можно будет засмеяться вместе.

Никто не засмеялся.

Существо склонило голову, будто прислушиваясь, и бросилось на ближайшего.

Ближайшим был мужчина в рабочей куртке.

Оно не разбегалось — просто оказалось рядом, одним