Система пожирает мир - Дима Гуль

А больше не было ничего. Ни страха, ни отвращения, ни облегчения. Он стоял над двумя телами — тварью и тем, что лежало под клетчатым пальто, — и чувствовал только ровную холодную пустоту, как после сложного, но удачно сделанного дела.

Это пугало сильнее, чем страх.

Он вытер ладонь о джинсы. Рука была чистой. Это его тоже не успокоило.

Стеклянные двери вестибюля оказались заперты изнутри на цепь. За ними горела тусклая аварийная лампа, и в её свете у самого стекла сидела на корточках женщина в оранжевом жилете и смотрела на него.

— Живой? — спросила она. Голос глухой, но спокойный. — Один?

— Один, — сказал Артём. Это было единственное слово за весь вечер, которое он произнёс уверенно.

— Руки покажи — в приказном тоне сказала женщина.

Он показал. Она долго изучала его руки, потом ноги, потом лицо. Так смотрят не на человека, а на возможную опасность. Что-то её, видимо, все таки устроило: цепь звякнула, створка приоткрылась на ширину тела.

— Бегом сюда, Нина Фёдоровна наша дежурная по станции. Заходи.

Внутри было душно и тесно. Турникеты стояли мёртвыми рядами. Эскалатор уходил вниз неподвижной лестницей в никуда. Вдоль стен на полу, на ящиках и сумках сидели человек тридцать: женщина с ребёнком, спящим у неё на коленях, старик в плаще, подросток с перебинтованной рукой, двое мужчин в рабочих жилетах. Пахло мокрой одеждой, дешёвым табаком и страхом — тем самым, кислым, как нагретая медь. Артёму пришлось дышать ртом.

— Из тоннеля шли люди, — сказала Нина Фёдоровна, пока он стоял, не зная, куда деть крестовину. — С самого начала. Сначала много, потом реже. Последний час — никого.

— Я ищу девушку, — сказал Артём. — Невысокая, тёмные волосы, жёлтый рюкзак. Ей девятнадцать. Работает в кофейне, у неё может быть фартук…

Нина Фёдоровна покачала головой:

— Тут прошло человек двести. Я не помню, кто в чём.

Он обошёл вестибюль. Спрашивал у женщины с ребёнком, у старика, у подростка с перебинтованной рукой. «Нет». «Не видела». «Не помню». Каждое «нет» ударяло тише предыдущего. На двенадцатом он поймал себя на том, что считает, чтобы не слушать.

Когда он вернулся, Нина Фёдоровна сидела у эскалатора с фонарём на шнурке.

— Не все пошли, — сказала она, не оборачиваясь. — Поезд стоит в двух километрах отсюда. Многие остались в вагонах: говорили, подождём, пока включат. Мы кричали вниз, чтобы шли. Нам отвечали.

— Кто отвечал?

— Сначала люди, — сказала Нина Фёдоровна ровно. — Потом не только люди.

Артём подошёл к краю эскалатора и посмотрел вниз.

Из чёрной шахты тянуло воском и железом. Не одной нитью — пучком, как провода в кабель-канале. Он перестал считать на пятнадцатой.

Ему хотелось сделать то, что полагалось в таких случаях делать в кино: взять фонарь, перехватить поудобнее крестовину и пойти. И он знал — спокойно, как знают собственный адрес, — что не пойдёт. Не потому, что умный. Потому что боится. А ещё потому, что если он умрёт на третьей сотне метров этого тоннеля, за Аней не придёт вообще никто.

Это было правдой, но еще это было и удобно. Он заметил обе эти вещи одновременно и не смог выбрать, в какую из них больше по верить.

Нина Фёдоровна, не говоря ни слова, сунула ему в руки термос и булочку с маком, чёрствую, как подмётка. Он съел её в три укуса, и голод оказался таким внезапным, что у него заболели скулы. Он выпил тёплый, приторный чай и сел спиной к стене.

Потом открыл окно статуса.

Плюсики по-прежнему светились. Откладывать дальше было глупо. Он навёл взгляд на «Волю», и всплыла подсказка:

Он перечитал последние слова. Подумал о парне, бежавшем по магазину. О семи ударах по неподвижному телу. О ровной пустоте, которая сидела в нём там, в переходе, как ещё один жилец.

Воля — три очка. Ловкость — два: чтобы дёрнувшийся кадр случался чаще.

Ничего не произошло. Он ждал вспышки, щелчка, хоть какого-нибудь знака. Но когда закрыл глаза, почувствовал, что тишина внутри стала плотнее, как стена, которую подтянули ближе. За ней что-то шевелилось. Но стена стояла.

Пока.

Стук пришёл из шахты эскалатора ближе к полуночи.

Три удара — пауза — три удара. Металл о металл, далеко, глухо. По вестибюлю прошёл шорох: люди поднимали головы.

— Это не они, — сказал кто-то у стены. — Они так не умеют.

— Откуда вы знаете? — Нина Фёдоровна стояла, подняв фонарь к чёрному проёму. — Может, и умеют.

Артём слушал. Новое чувство движения, слабое, как слепое пятно на краю зрения, ничего ему не давало: стук был слишком далёк. Но в паузах между ударами ему вдруг показалось — не слухом, а чем-то под кожей, — что в темноте шахты, ниже, ближе, чем стук, что-то неподвижно ждёт.

Три удара. Пауза. Три удара.

Когда они с Аней были детьми и ссорились, а потом мирились, не вставая с кроватей, они стучали друг другу через стенку общей комнаты: три коротких. «Ты там? Я здесь». Он молчал. Это было совпадением. Это почти наверняка было совпадением: «три-три» — самый простой ритм на свете.

— Рядом «Атриум», торговый центр, — сказала Нина Фёдоровна, не глядя на него. — Туда ушла половина проспекта. Там магазины, там люди с оружием. Охотничий отдел, спортивный. Если вам нужен фонарь, вода и люди, которые не бояться, то тебе туда.

— Я пойду утром, — сказал Артём.

— Правильно — согласилась она. — Ночью по этому проспекту сейчас никто не ходит.

Он кивнул и повторил про себя: утром. Это было то самое слово, которое он говорил всю жизнь. Только сейчас он впервые не мог понять, откладывает он или будет делать задуманное.

Ночью стук прекратился. Артём не заметил когда. Он просидел спиной к холодной стене почти до рассвета, слушая, как дышат тридцать человек, и ждал, что три удара повторятся. Несколько раз ему казалось, что он их слышит, но каждый раз это оказывалась просто вода, капавшая где-то в глубине эскалатора.

Заснул он только под утро. Проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечо.

— Вставай, — сказала Нина Фёдоровна. Она стояла над ним, прямая, в оранжевом жилете, как стоят над учеником, проспавшим экзамен. Голос у неё был тихий, прокуренный, и каждое слово она отсчитывала так, будто платила за него по счётчику. — Светает. Если идти, то сейчас.

— Который час? — Артём сел,