Система пожирает мир - Дима Гуль

вечером, если ты, как обычно, не будешь изображать, что умер». Он забыл. Значит, она ехала к нему, и поезд вёз её к «Парковой» — станции в десяти минутах пешком от магазина. А если люди выбираются из тоннеля, то выбираются на ближайшую станцию. Это было самое разумное из всего, что приходило в голову. И единственное.

Он пошёл вдоль стоящих машин.

У старой «Лады» с распахнутым багажником на корточках сидел мужчина и разглядывал собственную ладонь, будто там лежал счёт, который надо оплатить. Рядом с запаской лежал баллонный ключ — крестовина из толстого железа, длиной с предплечье.

Артём остановился.

— Простите, я возьму.

Мужчина не отреагировал.

Артём взял. Крестовина оказалась тяжёлой и приятно холодной, как весомый довод. Он вернёт. Потом.

Спуск в подземный переход прятался за остановкой: бетонный козырёк, ступени, облупленный поручень. Другого входа в метро поблизости не было — «Парковая» стыдливо пряталась под землёй, на той стороне проспекта.

Из тёмного зева выскочил курьер. Жёлтая куртка, короб за спиной. Он выбрался на поверхность на четвереньках, поднялся, дико огляделся и закричал на всю улицу:

— Не ходите туда! Оно там сидит! Там сидит!

И побежал — прямо между машинами, поскальзываясь, не оглядываясь. Несколько человек посмотрели ему вслед. Спускаться не стал никто.

От курьера пахло. Артём, к своему удивлению, уловил это даже сквозь дождь: кислый, горячий запах, как у нагретой меди. Раньше он не знал, что страх пахнет. Теперь знал, и это знание ему было ни к чему.

Он постоял на верхней ступеньке. Можно было вернуться. Можно было дождаться утра, пока кто-нибудь придёт и всё объяснит, — это было бы так в его духе. Он сжал крестовину.

Но Аня ехала в поезде, который стоял где-то под этим проспектом, и в темноте под землёй не было никого, кто объяснил бы ей, что делать.

Он начал спускаться.

Свет внизу не горел. Ступени были засыпаны мокрыми листовками: «Натяжные потолки. Скидки!» Артём включил фонарик на телефоне — экран мигнул, послушался — и взял его в левую руку, а крестовину в правую. Так, наверное, идёт на кухню человек, которому ночью показалось, что там кто-то есть.

Запах ударил на третьей ступени.

Новое обоняние сделало то, чего он от него не ждал: оно расслоило воздух. Сырой бетон. Мокрая бумага. Прокисший кофе из разбитого автомата. Окурок в луже. А поверх всего этого — другое: влажный воск и железо. Он узнал его сразу. Так пах Долгорукий. Тонкая нить тянулась вглубь перехода, и по ней можно было идти, как по перилам.

Переход тянулся метров тридцать. Закрытые киоски, решётки на витринах, лужи. Капли с потолка падали ритмично, и в какой-то момент Артём понял, что слушает не их, а промежутки между ними. Потом — поворот налево, и там, где-то за ним, стеклянные двери вестибюля.

За поворотом что-то лежало.

Сначала он принял это за кучу тряпья. Потом понял, что это пальто — клетчатое, женское, накинутое на что-то, и что под пальто что-то есть. Артём не стал выяснять что.

Над ним сидело существо.

Оно было меньше Долгорукого, и от этого выглядело только хуже. Оно сидело на корточках, сутулое, с горбом между лопаток, и голова его была опущена так низко, что лица не было видно. Оно что-то делало — медленно, сосредоточенно, с влажным звуком, который Артём отказался распознавать.

Он замер. Назад. Нужно было тихо идти назад.

Под подошвой хлюпнула мокрая листовка.

Голова поднялась. Лицо снова было не лицом: плоское, с тёмными провалами и узкой щелью рта. Руки свисали ниже колен. На левом запястье, там, где обычно носят часы, кожа была белой — узкая бледная полоска на сером. След от ремешка.

Артём увидел это очень ясно, как ясно видишь то, на что лучше не смотреть, и подумал только одно: нет. Просто нет.

А потом существо прыгнуло.

Время дёрнулось. Не замедлилось — именно дёрнулось, как кадр с пропущенным мгновением. Он увидел, как плечи твари подались вперёд раньше, чем остальное тело, и шагнул вбок раньше, чем успел понять зачем. Когти распороли воздух там, где только что была его грудь. Существо пролетело мимо, врезалось плечом в стену и развернулось, скребя когтями по плитке.

Артём ударил наугад. Целил в голову, а попал по ноге. Железо вошло в колено с мягким неприятным хрустом, и колено согнулось в обратную сторону, как у кузнечика. Существо рухнуло на бок, взвыло и потянулось к нему руками, волоча сломанную ногу.

Он ударил снова. И ещё. Бил, пока оно не затихло.

Потом ударил ещё раз — по затылку. И ещё. Опомнился на седьмом: он считал. Тварь не шевелилась уже давно, а рука всё поднималась и опускалась, будто ей это было нужно.

Артём отступил к стене. Сердце колотилось так, что отдавало в зубы. Левый локоть онемел — он ударился им о бетон, когда уворачивался, и только теперь почувствовал.

До второго уровня не хватило двадцати пяти очков. Он поймал себя на том, что досадует, и ему стало не по себе.

Над телом дрожала нить.

Он видел её так, словно её нарисовали поверх воздуха: тонкая, мутно-серая, она тянулась вверх и билась, как пламя на сквозняке. Артём смотрел на неё долго.

В первый раз всё вышло случайно. Рука потянулась сама, и он ничего не решал. Сейчас рука лежала на крестовине и никуда не тянулась. Решать предстояло ему.

Он помнил четыре строки. Поглощённые инстинкты могут воздействовать на поведение владельца. Он помнил, как его тело подалось вперёд за убегающим парнем. Но он помнил и другое: этот дёрнувшийся кадр, этот шаг вбок, которого не должно было быть. Реакция, полученная от Долгорукого, только что спасла ему жизнь. Значит, польза есть. Значит, следующая такая сущность — это следующий шанс. это было не удовольствие, не жадность, а обычная математика не более.

Каждое отдельное решение можно было объяснить. Это он понял ещё тогда, у нити.

Он присел и положил ладонь на плоскую серую грудь.

Холод хлынул вверх по руке. Теперь он был к нему готов — и всё равно не был.

Переход вдруг обрёл глубину. Воздух позади Артёма дрогнул — где-то под потолком сорвалась капля, и он ощутил её не слухом, а кожей, как лёгкий толчок в точке, где она упала. Десны заныли. Не зубы — десны, изнутри,