Голод - Алексей Юрьевич Елисеев

Кто‑то там, ниже, начал ломиться. Не в мою дверь — в соседнюю и изнутри. Звуки доносились с первого этажа. Дерево отвечало глухо, но с каждым ударом всё тревожнее. Потом послышался треск — тонкий, зловещий, будто кости ломались.

Пара секунд — и в подъезде раздался хриплый, протяжный звук. Не человеческий и не звериный. Что‑то среднее, что‑то такое, от чего внутри всё сжималось, а волосы на затылке вставали дыбом. Потому что в нём слышалось торжество.

Я закрыл дверь резко, но без хлопка — не хотел привлекать лишнего внимания. Встал спиной к полотну, слушая, как внизу продолжается эта жуткая симфония разрушения. Удары, треск, хрип — всё сливалось в единый гул, от которого мурашки ползли по спине.

Отошёл от двери, посмотрел на банки и на трубу, на ледоруб — резервный вариант, если труба не справится.

— Ладно, — сказал я себе, и голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. — Значит, ускоряемся. Но без глупостей. Я могу. И я сделаю.

Я сел на пол, достал потрёпанный блокнот, с загнутыми углами, с пятнами от кофе. Открыл чистую страницу и написал крупно, чётко, чтобы не забыть, чтобы мозг держался за структуру, за порядок, за логику:

Сегодня: дверь, щель, бить их по одному. Контролировать пространство, не давать приблизиться. Понять, сколько их в подъезде. Оценить силы, пути отхода, слабые места. Еда: либо гаражи второй раз, либо искать ближе. Без еды нет сил, нет сил — нет шансов. Даша: спуск только после частичной зачистки, а лучше полной. Никакой самодеятельности. Никакой спешки.

Перечитал написанное. Стало спокойнее. Написанный план — если он плохой, даже если в нём есть дыры — всегда лучше, чем хаос. Лучше, чем бестолковое метание и паника, и уж совершенно точно намного интереснее, чем бесцельное ожидание конца.

С кухни снова донёсся шорох. Мышь. Она выглянула на секунду, как разведчик, оценивая обстановку, увидела меня и снова спряталась. Я улыбнулся — криво, устало, но с тенью тепла:

— Да‑да, — тихо сказал я. — Ты тоже подождёшь. Я про тебя помню, но я тебя не съем. Мы оба выживем.

Поднялся, размял шею, плечи. Снова подошёл к двери. Прислушался. Внизу что‑то ломалось, трещало, хрипело. Сверху молчала Даша — но я знал, что она тоже настороженно слушает. Она ждёт. Меня ждёт. Она верит. На меня надеется. Достоин ли я этого? Вопрос, конечно, хороший. Не думал я, что мне придётся отвечать на него так скоро.

У меня в руках была труба с напильником, ледоруб, блокнот с планом и впервые за две недели — причина, чтобы не лечь обратно на диван и не закрыть глаза, не притвориться, что мира нет. Причина, чтобы двигаться, бороться, жить. Сейчас и проверю, на что я способен, и достоин ли жить.

И всё же меня била дрожь. Мелкая, противная вибрация, зарождающаяся где‑то в солнечном сплетении и расходящаяся волнами к кончикам пальцев. Это был не озноб от сквозняка, тянущего из‑под двери, а реакция организма на перешагнутый Рубикон.

Только что я совершил убийство.

Я запретил себе использовать эвфемизмы. Мозг услужливо подсовывал мягкие формулировки: «победил», «остановил», «нейтрализовал угрозу», «самооборона». Ложь. Я убил.

Рука, всё ещё хранящая фантомное ощущение удара, помнила, как трёхгранное острие входит в податливую плоть — туда, где секунду назад было искажённое лицо. Я помнил тот тошнотворный хруст, с которым сталь пробила хрящ.

Память прокручивала плёнку назад, заставляя меня вновь пережить эти мгновения.

Вот раздался шорох за дверью. Не привычный человеческий шаг, а шарканье, будто мешок с костями волочили по бетону. Потом — удар. Тяжёлый, тупой, лишённый разума, но полный животной настойчивости. Дверь дрогнула. Я дернул ручку двери. Щель приоткрылась ровно настолько, насколько я позволил.

В образовавшемся проёме показалось оно.

И оно человеком уже не было. Оболочка, лишённая разума, сосуд, наполненный лишь голодом и злобой. Лицо — серая маска с провалами щёк и ртом, перекошенным в вечном спазме. Взгляд этого существа был пуст и страшен в своей пустоте. В нём не было мысли, не было сомнения, не было жалости. Там плескалась лишь мутная, первобытная потребность рвать и жрать.

Оно попыталось просунуть руку в щель. Пальцы с обломанными, грязными ногтями, похожие на когти хищной птицы, царапали обивку, пытаясь ухватиться, расширить проход, ворваться в моё убежище. Я видел вздувшиеся вены, серую кожу, покрытую ссадинами.

В тот момент во мне не было страха. Страх исчез, вытесненный холодной, расчётливой яростью. Я шагнул вперёд, упёрся левым плечом в щит, блокируя попытки существа распахнуть дверь, а правой рукой, сжавшей древко самодельного копья до побеления костяшек, нанёс удар.

Это была работа, как у мясника на бойне. Короткий, тычковый удар в щель, образованную дверным косяком и торцом двери. Прямо в тот оскал, что пытался проникнуть в моё жилище.

Трёхгранный напильник вошёл легко, словно в гнилую тыкву. Я почувствовал, как металл заскрежетал о кость лицевого диска, как существо дёрнулось всем телом, насаживаясь на моё импровизированное копьё. Из горла нападавшего вырвался звук — не крик, а булькающий всхлип, будто из перерезанного шланга выходил воздух вместе с жидкостью.

Я дёрнул трубу на себя. Оружие вышло с влажным чмоканьем. Существо за дверью обмякло, его пальцы разжались, оставив на двери кровавые полосы, и оно с глухим стуком сползло вниз, исчезнув из поля зрения. Остался только запах. И тишина.

Теперь, сидя на полу, я пытался развидеть эту картину из сознания. Мозг предательски дорисовывал детали, которых я старательно избегал рассматривать. Лужа тёмной жидкости, расплывающаяся под дверью. Остекленевший взгляд, устремлённый в потолок подъезда. Я зажмурился до цветных кругов перед взором и приказал себе думать о другом.

Я заставил себя вспомнить голод.

Он был простым и понятным, как закон всемирного тяготения. Давил на внутренности тяжёлым, холодным камнем. Скручивал желудок в тугой узел, требуя дани. Голод делал меня слабым, затуманивал рассудок; движения становились вялыми, а мысли — тягучими, как патока. Быть медленным сейчас означало умереть. Голод был тем самым кнутом, что гнал меня вперёд, заставляя переступать через отвращение и страх. Он легко оправдывал содеянное.

Я поднял голову и посмотрел на дверь. Обычная, обитая дермантином, сейчас казалась мне вратами в преисподнюю.

Там, снаружи, стояли и ждали они.

Я не видел их, не слышал их дыхания, но знал — с абсолютной, мистической уверенностью, — что они там.

В приступе отчаяния я снова обильно опрыскал свой шарф дешёвым одеколоном,