Голод - Алексей Юрьевич Елисеев

Тело снаружи дёрнулось. Из щели пахнуло смрадом, от которого желудок сжался, а в горле встал ком. Рука забилась в конвульсиях, ногти заскребли по двери, оставляя царапины.

Отступил на полшага, сохраняя давление на трубу. Ещё один толчок — и рука обмякла, сползла вниз, как мокрая тряпка.

Я стоял и слушал. Сердце гулко колотилось. Не так уж я и бесполезен, как сам до этого думал.

— Минус один… — прошептал я.

Снизу послышался ответный скребущий звук.

Там были ещё твари. Много.

И вот здесь мне стало предельно ясно: если я сейчас полезу в коридор на эмоциях, если дам волю страху или гневу — меня сожрут. Некрасиво и быстро. Без эпилога. Нужен план и перерыв.

Я закрыл дверь и отступил в квартиру, опустился на корточки. Сделал то, чего не делал уже две недели. Я перестал думать о выживании в целом, начал планировать конкретные действия. Задача теперь звучала просто. Мне необходимо зачистить подъезд настолько, чтобы Даша смогла спуститься на второй этаж. Дальше — по ситуации. Дальше — уже будет «мы», а не «я». И это пугало сильнее, чем жруны. Потому что «мы» требует ответственности. Требует решений, которые нельзя отменить. Требует выбора, от которого зависит не только твоя жизнь. Но мог ли я её бросить?

Поднялся, подошёл к телефону. Снова набрал Леру. Я уже не ждал, что она ответит. Потому что мне нужно было услышать гудки — эти монотонные, равнодушные звуки, напоминающие, что где‑то там, за пределами этого дома, ещё есть мир. Мир, где люди называют друг друга по имени, где есть разговоры, смех, надежда.

Гудки.

Тишина.

Экран погас.

Отложив телефон.

Наверное, видок у меня сейчас тот ещё… Капли пота по вискам, небритый, всклокоченный. Но это моя нынешняя реальность. Всё это — сейчас. И только от меня зависело, станет ли завтрашняя реальность хоть немного лучше сегодняшней.

На чистом автоматизме, привычно, набрал номер повторно. Снова гудки. Монотонные, равнодушные — они заполняли пространство между мной и пустотой, в которую я пытался дозвониться. Я не сбросил. Держал до конца, словно каждый сигнал был ниточкой, связывающей меня с тем миром, где ещё есть нормальные разговоры, где люди не прячутся по квартирам, а просто живут. Потом экран погас, поглотив последние отголоски надежды.

В этот раз я положил телефон на стол подальше, чтобы снова его не схватить и не начать новый дозвон. Высокотехнологичное устройство выглядело сиротливо, будто потеряло смысл вместе с исчезнувшим миром. Тихо сказал, не ожидая ответа, просто чтобы услышать собственный голос:

— Лера, я тут теперь не один…

Ответа не было. Зато сверху, очень тихо, будто из самой толщи стены, донёсся один короткий стук. Даша дала знак: «Я жива». Звук был едва уловим, но в этой тишине он прозвучал как симфония. Я усмехнулся коротко, почти без радости, но с облегчением:

— Я тут тоже живой, — сказал я в пустую комнату.

Я снова занялся телом. Не потому что хотел стать супергероем, а потому что понимал: если сейчас позволю себе расслабиться, завтра уже не смогу заставить себя подняться и начать действовать. Ещё один круг отжиманий — медленно, чувствуя, как мышцы протестуют, но подчиняются. Ещё один круг приседаний — аккуратно, чтобы не хрустели суставы, не привлекали лишнего внимания. Несколько минут бокса с тенью в тишине — удары по воздуху, будто сражаюсь с призраками.

Дыхание резало горло, но это было хорошо. Пот выступил только на висках — и это тоже было хорошо. Значит, организм ещё умеет работать, ещё не сдался. Значит, ещё кое-что могу.

Потом я вернулся к двери. Снова надел шарф, пропитанный духами — нелепая защита от вони, но хоть какая‑то. Снова взял трубу, ощущая её тяжесть, её холодную уверенность. Подхватил щит и машинально проверил верёвку‑ограничитель: чтобы щель была моей, а не их. Странное орудие, собранное на коленке из подручных материалов, стало внезапно почти другом.

На этот раз я действовал спокойнее, собраннее. Верёвка натянулась, и щель вышла ровно такой, как мне нужно: чтобы видеть, но не подставлять себя. Подождал. Вслушивался. Вглядывался в полумрак лестничного пролёта.

И снова за дверью меня ждали. Рука появилась снова — чёрная, грязная, с длинными, изогнутыми ногтями. Будто они там стояли в очереди, зная, что рано или поздно дверь откроется. Это хорошо, хоть искать их не надо. Пусть сами приходят. Я ткнул трубой точно, без размаха. Закрыл. Подождал. Снова открыл. Повторил.

Обычная, грязная, пошаговая работа. Без криков подбадривания, без героических монологов. Просто движение, расчёт, контроль. С каждым разом вонь становилась гуще, пропитывала шарф, лезла в ноздри, в лёгкие, в сознание. Но мозг переставал паниковать. Он начинал привыкать к самой страшной мысли: это теперь моя новая нормальность. Это мой мир. Если, конечно, я хочу жить. А я хотел. Очень хотел.

Через какое‑то время я услышал сверху не стук, который ожидал, а голос. Совсем тихий, на грани слышимости, будто она боялась, что её услышит кто‑то ещё:

— Артём… ты живой?

Я открыл дверь шире, прислонился к ней лбом, чувствуя холод металла. Ответил спокойно, стараясь, чтобы голос не дрогнул:

— Живой. Я начал. Но мне нужно ещё время.

— Я… чем я могу помочь? — спросила она.

В голове мгновенно вспыхнула картина, как Даша выходит на лестницу с кухонным ножом, пытается «помочь». Результат очевиден — когти, зубы, захлёбывающийся крик, кровь, смерть. Я сжал трубу крепче, отгоняя видение.

— Нет, — сказал я ровно, призвав всю свою уверенность. — Ты поможешь тем, что будешь вести себя тихо. Сиди. Экономь силы и еду. Я уже иду.

Она молчала пару секунд — долгих, тягучих, будто взвешивала каждое слово. Потом сказала:

— Хорошо. Спасибо тебе, Артём.

И вот это «хорошо» было важнее, чем любые обещания. Важнее, чем клятвы, чем заверения, чем громкие слова о спасении. Это было доверие. А доверие в нашем новом мире дороже тушёнки, дороже воды, даже дороже воздуха. Оно было тем, что заставляло меня двигаться дальше, что не давало лечь на пол и закрыть глаза, притворяясь, что мира нет. Даша с пятого этажа дала мне цель.

Я снова открыл щель и продолжил. Методично, без эмоций, как рабочий на конвейере.

Где‑то на третьем «раунде» снизу раздался удар. Не скребок, не царапанье, а именно удар — мощный,