Система пожирает мир - Дима Гуль

— Что попросишь? — не понял Максим.

— Чтобы ты… Если станет совсем плохо. Если я сам пойму, что дальше нельзя.

Максим посмотрел на него долго, и в лице у него что-то дрогнуло и тут же закрылось.

— Тогда тоже, — сказал он. — Без вопросов.

Они стояли рядом на мосту, под огромным серым небом, и река внизу была тёмная и тихая.

— И ещё, — сказал Максим. — Лосеву я про мост соврал. Сам не знаю зачем. Мне не понравилось, как он на тебя смотрел.

— Он на меня не смотрел, — сказал Артём.

— Он на всех смотрел. Но у меня чутьё. — Максим пожал плечами. — Ты там не светись лишний раз. И Ника пусть молчит.

— Она молчит, — сказал Артём.

— Хорошо. И не думай, что я это для тебя сделал. Нас в «Атриуме» семьдесят человек, и ты один из тех, кто может их довести. Мне нужны живыми все, кто может. Даже такие.

— Даже такие, — повторил Артём.

— Ну да, — сказал Максим. — Не обижайся. Я говорю как есть.

Он зашагал вперёд, не оглядываясь, и ружьё на его плече чуть покачивалось. Артём пошёл следом, на расстоянии, как идут за человеком, который только что сказал тебе правду.

Ника ждала у конца моста.

Максим прошёл мимо, не останавливаясь, и догнал Тимура, ждавшего чуть дальше, у остановки. Ника осталась одна у бетонного парапета, с блокнотом в руках. В сером свете синее вокруг неё было ровным и тусклым, как свет ночника. Артём остановился в трёх шагах.

— Можно вопрос? — спросила она. — Только не отвечай сразу.

— Давай, — кивнул Артём.

— Когда мы только познакомились, я смотрела на тебя вблизи. У всех без класса в строке стоит прочерк. А у тебя было пусто. Не прочерк, а именно пусто, как будто там что-то есть, а мне не показывают. — Она провела пальцем по обложке блокнота. — Сегодня, после моста, там появилась строка. Серая. Прочитать не могу, она плывёт. Но она есть.

Синее у неё дёрнулось на последних словах. Артём не знал, что это значит: страх сказать лишнее, или просто враньё.

— Не говори мне, что там, — быстро добавила Ника. — Я не хочу знать. Пока. Я никому не скажу, но у меня есть условие.

— Какое? — спросил Артём.

— Ты будешь говорить мне, что с тобой происходит. Каждый раз. Что получил, что изменилось. Я записываю.

— Зачем тебе? — спросил Артём.

— Потому что я хочу понять, как это устроено. Весь этот интерфейс. Почему у монстров появилась строка «нестабильная форма». Почему у тебя пусто. Ты единственная нестандартная строка, которую я видела. — Она осеклась и поморщилась. — Прости. Это звучит ужасно.

— Звучит, — согласился Артём.

— Знаю. Но я тебя боюсь, и мне всё равно хочется это знать. И то и другое правда.

Он видел это. Синее никуда не делось, но поверх него, ярче и тоньше, горела жёлтая нить, такая же, как у Лосева, только сильнее. Любопытство. Ей было страшно и интересно одновременно, и обе нитки сплетались в такой узор, что у него свело горло. Он стоял в трёх шагах и не двигался. Это стоило ему больше, чем весь день.

— Ладно, — сказал он. — Договорились. Но ты отойди чуть. Когда я рядом с тобой, мне хуже.

— Я заметила. Ты весь день от меня шарахаешься.

— Не от тебя. От этого, — сказал Артём.

— От чего? — спросила Ника.

Он мог сказать «потом». Он всю жизнь говорил «потом». Но сейчас получалось так, что если не сказать, договор не считается.

— Я вижу страх, — сказал он. — Когда кто-то боится, у него вокруг светится. Синее. И мне хочется подойти ближе. Я держусь.

Ника не ответила сразу. Потом открыла блокнот, достала карандаш из-за уха и быстро, угловатым почерком записала несколько строк. Пока она писала, синее вокруг неё чуть стихло: бумага, видимо, служила ей чем-то вроде перил.

— Восприятие эмоций, — пробормотала она. — Побочный эффект: тяга. Сколько ты уже… Нет, ладно. Потом. — Она подняла голову. — Спасибо. Что сказал.

— Ты же поэтому спрашивала, — сказал Артём.

— Нет, — сказала Ника. — Я спрашивала, потому что не думала, что ты скажешь.

Она отошла на пять шагов, потом на десять, и Артём не пошёл за ней.

Дальше они шли молча.

Когда впереди показался купол «Атриума», уже смеркалось, и в углу зрения тихо сменилось число: [До завершения первой стадии: 5 дн. 1 ч. 10 мин.] Под куполом горели лампы: жёлтые, слабые, расставленные кольцом вокруг баррикады. Кто-то из дозорных помахал им с крыши.

Ника шла впереди, уткнувшись в блокнот, и синее вокруг неё тихо светилось в сумерках. Артём смотрел ей в спину и думал о Лосеве, о тонкой жёлтой нитке интереса, о том, что завтра в шестнадцать ноль-ноль кто-то должен остаться. И что он не хочет, чтобы это была она.

Он увидел их раньше, чем вошёл.

Не всех, только тех, кто стоял ближе тридцати метров: за стеклом, за баррикадой из тележек и скамеек, в тусклом свете ламп. Бледные синие пятна, неровные, колышущиеся, у каждого своё. Страх был везде. Семьдесят человек, которые не знали, доживут ли до утра, и для них это давно стало обычным состоянием, как погода. Для Артёма это было как запах пекарни для человека, который два дня ничего не ел.

Он остановился перед баррикадой и подождал, пока Воля встанет на место. Потом пошёл дальше.

— О! — крикнул сверху Лёша. Он сидел на куче сдвинутых тележек с битой на коленях и, увидев их, чуть не свалился. — Вернулись! Живые! Максим, вы живые?

— Пока да, — сказал Максим. — Открывай.

— Кирилл тут с обеда ходит, как… — Лёша осёкся. — Ну, в общем, ждёт.

Баррикаду раздвинули ровно настолько, чтобы протиснуться по одному. Внутри пахло, как всегда: мокрая одежда, картон, суп из чего-то консервного. Люди смотрели им вслед. Кто-то спросил, нашли ли они воду. Кто-то спросил, правда ли, что на том берегу город жив. Максим отвечал на ходу: «Потом. На собрании».

Кирилл стоял у фонтана с кружкой в руке. Он увидел их и пошёл навстречу, быстро, почти бегом, и на лице у него было такое облегчение, что на секунду Артём подумал: он ведь правда за нас переживал. Красное в нём стояло, как обычно, ровное и тёплое. А под красным, глубже, чем Артём успел разглядеть, шевельнулось что-то синее.

— Живые, — сказал Кирилл. — Слава богу. Ну? Что там?

— Совет, — сказал Максим. — Через полчаса, в кафе. Все трое. Нам умыться надо и поесть.

— Макс, я с обеда… — начал Кирилл.

— Через полчаса, — повторил Максим, и