Голод - Алексей Юрьевич Елисеев
Рука, скребшая дверь, на мгновение ослабла, потеряла волю. Пальцы разжались. Но лишь на секунду. Инстинкт, что гнал заражённых вперёд, невзирая на боль, увечья и смерть, заставил тварь снова полезть. На этот раз с удвоенным упорством, пытаясь просунуть пальцы глубже, вцепиться в край двери и рвануть на себя. Давление усилилось многократно. Дверь жалобно дрогнула.
Я ткнул ещё раз. В то же самое место. Методично, расчётливо и жестоко. Это уже не человек. Ощущение вхождения холодной стали в плоть отдавалось в руке вибрацией. Снова и снова. Каждый тычок возвращался отдачей, будто металл разговаривал со мной на своём страшном языке через чужую кость и мясо. Острие входило вязко, с чваканьем, словно в жирную глину, а иногда цепляло кость и шло по ней с сухим, скрежещущим звуком, и тогда плечо невольно напрягалось, каменело, чтобы удержать верную траекторию удара. Порой я выдёргивал трубу резким рывком, и на трёхграннике тянулась тёмная, блестящая плёнка, густая и липкая, как смола.
Я превратился в механизм. Вперёд — назад. Вперёд — назад. Монотонная работа на конвейере смерти. Сухая, механическая, лишённая всяких эмоций и жалости. Ритм держал мою руку и бойницу, ритм удерживал мой рассудок от мысли о том, что именно стоит там, за дверью, и кем оно было раньше.
Внутри остались лишь русский сумрачный гений и свинцовая усталость. Я делал то, что должно, ибо иначе дверь эта распахнётся, и поток ужаса хлынет внутрь. Никакого восторга победы или упоения схваткой не ощущалось и в помине. Был лишь тяжёлый, грязный, унизительный труд ассенизатора, разгребающего авгиевы конюшни на задворках преисподней. Моя задача свелась к примитивной, но жизненно важной функции. Я должен был сделать так, чтобы рука перестала шевелиться, чтобы силуэт за дверью мешком рухнул вниз и перестал загораживать мне кислород. Потом, позже, ещё предстояло решать мучительный вопрос, куда девать груды мёртвых тел, но сейчас я гнал от себя эти мысли, запирал их в дальний угол сознания, ибо мысль о телах неминуемо тянула за собой запах и образ, а сейчас нужна была только рука.
Минуты растянулись в тягучую, душную, бесконечную вечность. Я потерял счёт ударам и перестал считать поверженных. Вместо этого я начал считать паузы. Те короткие, драгоценные мгновения затишья, когда можно сделать судорожный, жадный глоток воздуха, прежде чем очередная волна смрада скрутит внутренности мучительным спазмом. Я считал удары собственного сердца, колотившегося о рёбра гулко и часто, как пойманная птица. Оценивал состояние правого плеча. Дельтовидная мышца налилась горячим свинцом, начала ныть тупой болью, и я с тихим ужасом ждал возвращения предательской дрожи, ведь дрожь делает удар неточным, а неточный удар в такой узкой щели неминуемо превращается в чужие, холодные пальцы на твоём предплечье.
А они давили. Упорно, тупо, бессмысленно. Один за другим. Лестничная клетка жила по своим жутким, противоестественным законам гидродинамики. Услышав скрип двери и почуяв манящий запах живого мяса, они стекались к щели, подобно мутной, грязной воде в стоке. И когда их скапливалось много, они начинали давить массой, наваливаясь друг на друга, давя передних, создавая живой, шевелящийся, стонущий пресс. Давление шло волнами, приливами и отливами. Дверь дрожала, стонала петлями, силясь раскрыться шире. Верёвка дёргалась на запястье, врезаясь уже не в кожу, а в самое мясо. Под перчаткой горело огнём, будто я сунул руку в костёр.
Левой рукой я вцепился в верёвку, намертво намотав её на кисть, превратив руку в крюк, удерживая дверь в заданном положении и не уступая ни единого миллиметра жизненного пространства. Правая же продолжала работать наконечником, размеренно и неутомимо.
Я намеренно, с усилием воли, запретил себе вглядываться в лица. Всю схватку смотрел не на жрунов, а на векторы приложения физической силы. Взгляд мой выхватывал лишь точку, куда должно войти стальное жало, место, где податливая плоть скрывает хрупкую кость, и точку, где необходимо было пресечь это хаотичное движение. Пришлось отстраниться от происходящего, воздвигнуть внутри ледяную стену и безжалостно отключить ту часть воспалённого мозга, что по старой привычке отвечала за эмпатию и человечность. В эту минуту мне нужна была лишь твёрдая рука.
И я не помышлял ни о чём постороннем, всецело отдавшись ритму убийства, до тех пор пока сквозь тяжёлое, сиплое дыхание, сквозь хрипы умирающих и влажные, чавкающие шлепки ударов не пробился звук. Звук до боли знакомый, до звона в ушах родной — эхо той, прошлой, нормальной жизни.
Звяканье ключей.
Этот звук невозможно было спутать ни с чем на свете. Мелодичный, переливчатый, почти музыкальный звон тяжелой связки. У тёти Зины, нашей соседки с площадки напротив, всегда была именно такая связка. Громадный, внушительный пучок латунных и стальных ключей, собранных на одном большом кольце: от квартиры, от дачи, от почтового ящика, от подвала, где хранились соленья, от гаража давно покойного мужа. Казалось, она носит с собой ключи от половины города, да ещё пару про запас, на всякий случай. Тётя Зина — грузная, шумная женщина с широким, добрым лицом и вечными, неподъёмными сумками, набитыми продуктами, — всегда гремела этими ключами на лестнице. Она объявляла о своём приходе этим звоном задолго до того, как её монументальная фигура появлялась в поле зрения. Вся местная детвора по этому серебристому перезвону безошибочно понимала, что идёт тётя Зина, и, быть может, сейчас перепадёт конфета или пряник. Меня она угощала тоже, когда я был ещё совсем мальчишкой, бегающим с разбитыми коленками.
И сейчас, в этот самый страшный момент, когда я в очередной раз с тупой, механической методичностью ткнул трубой в темноту дверного проёма, что-то металлическое, звонкое брякнуло о бетонную ступеньку.
Дзынь-дзынь...
Внутри словно оборвалась туго натянутая струна. Кто-то невидимый и жестокий провёл ледяным ногтем по оголённому нерву, пронзив всё тело электрическим разрядом первобытного ужаса. Ужас этот был куда страшнее вида гнилой, ползущей плоти и страшнее сладковатого запаха смерти. Узнавание. Ужас встречи с тем, что должно было остаться светлым воспоминанием, но обернулось ночным кошмаром.
Рука с занесённой трубой замерла на полпути, словно парализованная. Дыхание перехватило, горло сдавило спазмом. В мозгу яркой, болезненной вспышкой возникла картина: тётя Зина в цветастом халате, с нелепыми бигудями на голове, выносит мусорное ведро и добродушно ворчит на скверную погоду. Тётя Зина протягивает мне горячие пирожки с капустой, когда я, вечно голодный студент, возвращался домой злым и уставшим.
А там, за дверью, в смрадной, густой темноте, стояло существо, которое принесло с собой этот звук. Оно