Система пожирает мир - Дима Гуль

Вере указали на стул у стены, возле входа, и она села, выпрямив спину. Артёму сказали идти к центру.

За столом сидели четверо. Алла Викторовна справа, в белом халате, с планшетом. Левее два человека, которых он раньше не видел: полный лысеющий мужчина лет сорока в мятом пуловере, с очками на цепочке, и девушка лет двадцати, тоненькая, с двумя косичками и таким же, как у Ники, блокнотом. Оба светились синим, но разным: у мужчины большим, рыхлым, как мокрая вата, у девушки мелким и частым. Оба смотрели на Артёма так, как Ника смотрела на строки: не на лицо, а мимо.

Наблюдатели. Он подумал: те самые два. Он подумал о Нике, которую сейчас, наверное, знакомят с ними. Подумал и отогнал.

В центре сидел человек, который не мог быть никем, кроме председателя.

Ему было лет пятьдесят пять. Седой, подтянутый, с аккуратными усами, в тёмной форме без погон, сидел очень прямо, положив ладони на стол. Лицо спокойное и худое, глаза серые, внимательные. Артём посмотрел на его свечение и ничего не увидел: серое, плотное, ровное, закрытое, как у Лосева. Только у Лосева оно было живым, а здесь стояло как стена. Он научился бояться людей, у которых ничего не видно.

— Садитесь, Воронцов, — сказал председатель. Голос у него был негромкий, ровный, привыкший к тому, что его слушают. — Игорь Павлович Тарасов. Я председатель комиссии. Это Алла Викторовна, вы с ней знакомы. Богдан и Софья, наши Наблюдатели. Мы не будем вас пугать. Это обычная процедура.

— Я не боюсь, — сказал Артём.

— Конечно, — кивнул Тарасов. — Садитесь.

Он сел. Стул оказался холодным, жёстким и таким неудобным, будто специально.

— Ваше полное имя, возраст.

— Артём Воронцов. Двадцать три.

— Чем занимались до Нулевого дня?

— Работал в магазине.

— Родственники?

— Сестра. Аня. — Он заставил себя договорить спокойно. — Потерялась три дня назад. В метро.

— Сожалею. — Тарасов сказал это без нажима и без равнодушия, просто констатируя. — Богдан.

Полный мужчина надел очки, глянул на Артёма и почти сразу снял.

— Воронцов Артём, — сказал он. — Третий уровень. Здоров. Класс... — Он замолчал и поморщился. — Строка серая. Читать не получается. Она есть, но плывёт, как будто написана на воде.

— У меня то же самое, — тихо сказала девушка. — Серая. Только вот что странно: она не пустая. Она... занята.

— Занята? — переспросил Тарасов.

— Не знаю, как сказать. Там что-то стоит. Просто оно закрыто.

— Это не похоже на то, что мы видели раньше?

— Нет, — сказал Богдан. — У двоих других «без класса» там прочерк. Просто пустота. Здесь иначе.

Тарасов кивнул, как будто ему подтвердили то, что он и так знал. Потом повернулся к Артёму.

— Я скажу прямо, Воронцов, чтобы вы не гадали. Вы нам интересны. Не потому, что вы плохой, а потому, что вы единственный человек, которого мы не можем прочитать. — Он помолчал. — Класс определяет то, что человек может и чего от него ждать. Мы привыкли знать. Мы сами не очень любим то, что от нас закрыто. Вы нас понимаете?

— Да.

— Я не говорю, что вы опасны. Я говорю, что не знаю. А мне нужно знать: от этого зависят шестьсот человек.

— Я никому не навредил, — сказал Артём.

— Я это знаю. Мне Лосев доложил. И группа, которая вас привела, за вас поручилась. — Тарасов чуть склонил голову. — Поэтому мы говорим, а не делаем что-то другое. Окно выбора у вас не появилось. Правильно?

— Правильно.

— Вы не пропустили его? Не закрыли случайно, не отвлеклись в тот момент?

— Нет. Его не было.

— Алла Викторовна?

— Пульс сорок шесть. Давление в норме. Зрачки в норме. Температура тридцать пять и девять, — сказала Алла Викторовна, не глядя в планшет. — Это для человека без нагрузки низко, но не критично. Физически он здоров.

— Спасибо. — Тарасов снова посмотрел на Артёма. — У нас есть простая стандартная процедура. Два раза за все дни окно выбора открывалось не сразу, а после первого убийства при свидетелях. Не знаю почему. Может быть, система ждала определённого события. Если у вас сохранилась возможность выбора, это может сработать. Если нет, мы хотя бы это узнаем.

— Убийства чего?

— Приведите образец, — сказал Тарасов, не повышая голоса.

Боковая дверь открылась.

Двое с зелёными повязками вкатили в зал клетку: низкую, сваренную из арматуры, на колёсах от тележки. Они не подходили близко. У каждого в руках была длинная палка с петлёй на конце, и обоими они придерживали то, что сидело внутри.

Артём почувствовал его раньше, чем увидел. Воск и железо. И ещё что-то, почти слишком тонкое, чтобы назвать: страх, тёплый и сладкий, у существа, которое слишком долго ждёт.

Долгорукий сидел на корточках, спиной к прутьям, и голову втянул в плечи. Длинные руки обхватывали её сверху. Нога была перебита, и кто-то неумело, но тщательно её перевязал. Он дышал часто и поверхностно, с тихим свистом. Когда клетку выкатили на свет, он поднял голову, и Артём увидел лицо.

Оно было чуть больше похоже на человеческое, чем у тех, что он видел в «Атриуме».

Рот приоткрылся, показав ровный ряд зубов, и из него вышел звук. Тонкий, прерывистый свист с интонацией просьбы.

— Состояние, — сказал Тарасов.

— Тип «Долгорукий», ранг F, — сказал Богдан. — Ослаблен. Содержится в плену. Нестабильная форма.

— Это означает, что он ещё меняется, — сказал Тарасов Артёму. — Мы держим его четвёртые сутки. Больше держать нельзя. — Он перевёл взгляд на дверь. — Принесите вещь.

Рябов, тот самый старший у ворот, вошёл с чем-то в руке и остановился перед Артёмом. Он протянул крестовину. Рукоять с бумажкой «Воронцов» была холодной и чужой после ящика, но ладонь сомкнулась на ней сама, как на давнем знакомом.

— Чтобы вам было привычно, — сказал Тарасов. — Будьте добры.

— Убить его? — спросил Артём.

— Да.

— Зачем?

— Затем, что мы хотим увидеть, что произойдёт. — Тарасов смотрел ровно. — Вы можете отказаться. Это ваше право. Но тогда мы будем вынуждены считать, что у вас есть причина не хотеть.

Артём поднял глаза на Веру. Она сидела очень прямо. Синее вокруг неё стояло плотное и тонкое, но губы она сжала так, что побелели. Она не кивнула и не покачала головой: просто смотрела.

Он понял, что отказ это тоже ответ. И что Тарасов знает об этом.

— Ладно, — сказал он.

Он поднялся. Пошёл через площадку, к клетке, и с каждым шагом воздух менялся. Страх у существа был не звериный. Он видел его целиком: синий, огромный, лёгкий и яркий, как огонь на ветру, и в нём было столько