Система пожирает мир - Дима Гуль

— Я сопровождающая Воронцова, — сказала Вера. — У него проверка в девять. Пока она не закончится, я не могу.

— После. — Алла Викторовна перевела взгляд на Артёма. Взгляд был не любопытный и не злой: оценивающий, как у врача, которая смотрит на лёгкие по снимку. — А, вот вы какой. Третий без класса. Комиссия вас уже ждёт. Не опоздайте.

— Не опоздаю.

— Хорошо. — Она ещё секунду смотрела на него, потом повернулась к Вере. — После проверки зайдите ко мне. Я вам всё покажу.

Она ушла. Вера смотрела ей вслед.

— Она не плохая, — сказала она наконец. — Но я не хотела бы работать у неё.

— Но будешь, — сказал Артём.

— Не знаю. — Вера повернулась к Сухову, склонилась, поправила ему одеяло, проверила повязку: быстро, привычно. — Отдыхайте. Я загляну.

Они вышли.

На задней стороне павильона «Б» была бетонная рампа для разгрузки фур. Сейчас на ней никого не было, только ящики, пустые поддоны и ржавая тележка. Метрах в тридцати, у угла, курил человек в зелёной повязке: огонёк сигареты вспыхивал и гас. Прожекторы с вышек били вниз, а над ними небо было тёмное и чистое, и звёзд в нём почти не было видно.

Вера села на край рампы, свесив ноги. Артём сел рядом, на расстоянии вытянутой руки. Он ждал, что она начнёт первой. Она не начинала. Она смотрела на свои руки, и пальцы у неё были скрючены, как после долгой стирки.

— Ну, — сказала она наконец. — Рассказывай.

Слово «потом» уже не появилось. Он просто открыл рот.

— Я вижу страх, — сказал он.

Вера не шелохнулась.

— У людей вокруг светится. Синим. Злость красным. Не глазами, как-то иначе, но вижу. Метров на тридцать. Это от твари, которая называлась Чуткий. Серая, на мосту.

— Откуда ты знаешь, что от неё?

— Я её убил, и от неё остаётся… нить. Если положить руку, я это забираю. — Он запнулся. — Умения. Нюх. Реакция. Вот эта штука с цветами. Это не всегда получается, но когда получается, это у меня внутри, и оно остаётся.

— Забираешь, — повторила Вера, как повторяют незнакомое лекарство, пробуя на язык. — Что именно?

— Что-то от них. Ещё остаётся привычка. Когда у человека страх, мне хочется подойти ближе. Когда кто-то убегает, мне хочется бежать за ним. Я держусь. Пока держусь.

Вера долго молчала.

— В котельной, — сказала она. — Ты взял тогда?

— Да. Второй раз. У Долгорукого, того, что забился в угол. — Он смотрел на ржавую тележку. — И ты вошла, а я улыбался. Мне было хорошо.

— Хорошо... — протянула она.

— Это самое страшное. Не то, что я забираю. А то, что мне от этого приятно.

Вера подтянула колени к груди и обхватила их руками. На ней была чужая кофта с растянутыми рукавами, и в тусклом свете прожекторов она выглядела почти девочкой, которую зачем-то отправили взрослой.

— Я не знаю, как это назвать, — сказала она. — Если бы мне такое рассказали на лекции, я бы подумала про зависимость. Но это не то. Это… — Она потёрла лоб. — Нет. Я не знаю.

— Я тоже.

— Ладно. — Она выдохнула. — Тогда так. Я скажу, что я думаю, а ты послушаешь. Хорошо?

— Хорошо.

— Первое. Я тебя не боюсь. Не потому, что я храбрая. Я видела, как ты отдал мальчика Нике. Я стояла в пяти метрах. Ты держал его и дрожал, а потом отдал. Если бы ты хотел взять, ты бы не отдал.

— Я хотел.

— Но отдал. Это разница. — Она посмотрела на него. — Второе. Правила. Ты говоришь мне, каждый раз, когда берёшь. Не Максиму, не Кириллу, не Нике, мне. Хочу знать сразу, а не по тому, что ты улыбаешься.

— Ника тоже просила.

— Ника далеко. А я здесь. — В голосе у неё не было обиды, просто факт. — Третье. Если ты почувствуешь, что хочешь взять и не можешь остановиться, говоришь мне «сейчас». Одно слово. Я приду, где бы ты ни был.

— А если я не смогу сказать?

— Тогда ты скажешь заранее. Мы придумаем сигнал. — Она подумала. — Четвёртое. Комиссии не врёшь. Но и не всё говоришь. Скажи, что окна у тебя не было. Это правда, и это единственное, что они могут проверить.

— Они могут проверить больше.

— Пусть проверяют.

Артём смотрел на прожекторы. Они гудели, и у основания каждого вился тонкий дымок от нагретого металла.

— Зачем ты это делаешь? — спросил он.

— Что?

— Всё это. Ты же могла сказать Кириллу. Он бы забрал меня уже вчера.

— Я не знаю. — Она ответила не сразу. — Наверно, устала. Все вокруг говорят мне, что всё будет хорошо. Ника, Кирилл, Тимур, даже Максим. А ты не говоришь. Ты единственный, кто не врёт, что всё в порядке. Мне надо, чтобы хоть кто-то не врал.

— Я постараюсь.

— Не надо стараться. Просто не ври мне.

Он кивнул. Потом, прежде чем успел решить, добавил:

— Я попросил Максима. Если станет совсем плохо, если я пойму, что дальше нельзя, он…

— Что он?

— Он сказал, что сделает.

Вера повернулась к нему всем телом. Красного в ней не было, но синее на секунду стало таким густым, что Артём чуть не отстранился. Она смотрела на него и ничего не говорила несколько секунд.

— Ты попросил его тебя убить, — сказала она.

— Если станет…

— Артём. Я тебя сейчас ударю. Ты это понимаешь? — Она сказала это совсем тихо. — Это не выход. Это бред. Ты просто хочешь, чтобы кто-то взял это на себя. Я скажу Максиму, чтобы он забыл про этот разговор.

— Он не забудет.

— Хорошо, — сказал Артём.

— Не «хорошо». Обещай.

— Обещаю.

Она кивнула. Они посидели молча. Охранник у угла докурил, придавил окурок и ушёл. Над рампой стало тихо.

— Двадцать сорок пять, — сказала Вера, взглянув на часы с лишней дыркой. — Пошли.

Артём встал. Ноги у него оказались ватными. Он чувствовал себя так, как чувствует человек, который долго держал тяжёлый груз и наконец поставил его на землю: легче, но не свободнее. Он взял сумку, сунул руку в карман, где лежала серая карточка с красной буквой, и они пошли вдоль стены к главному входу павильона.

Главный зал павильона «Б» когда-то предназначался для выставок. Об этом напоминали остатки баннера под потолком: «ДОМ, МИЛЫЙ ДОМ. ВСЁ ДЛЯ ВАШЕГО УЮТА». Половина букв была оборвана, и уют висел клочьями.

Кресла для зрителей сдвинули к стенам. Посередине осталась площадка шагов в двадцать, залитая белым светом переносных ламп, и стол вдоль задней стены, а перед столом, на пустом бетонном полу, стоял одинокий стул. Двое с зелёными повязками стояли у входа. Ещё двое у боковой