Система пожирает мир - Дима Гуль

— Мне в девять к комиссии.

— Знаю. До девяти садись и сиди. Не бродить. Я схожу, посмотрю, где тут что.

Он ушёл. Артём сел на край раскладушки, поставил рядом сумку, достал тетрадь с корабликом и сунул её обратно, не открывая. Мимо проходили люди, и его накрывало ими по очереди: сладкое, кислое, тёплое, острое. Он дышал ртом и считал.

К семи часам дверь в дальнем конце зала открылась, и в павильон вошли серые.

Это было похоже на конец смены. Их было пятеро, в рабочих куртках, с мешками на плечах, в грязи до колен. Они шли тихо, один за другим, и каждый нёс что-то: мешок, ящик, моток провода. У каждого на пуговице висела серая карточка на проволочке. Впереди, на пару шагов отдельно, шёл человек с синей. Лет тридцати, плотный, в кожаной куртке, с ножом на поясе. Нож ему оставили. Он держал в руке блокнот и на ходу считал вслух: «Раз, два, три...» Дошёл до пяти и замолчал.

— Восемь выходили, — сказал он, остановившись посреди прохода. Голос у него был скучный и ровный. — Вернулись пятеро. Н-девятьсот двадцать, Н-девятьсот двадцать три и Н-девятьсот тридцать один не вернулись. Вылазка записывается как выполненная. Всем по двойной порции за выход.

В зале на мгновение стало совсем тихо.

— А Гена? — спросила женщина.

Она вскочила с раскладушки в третьем ряду, и вокруг неё с хлопком вспыхнуло синее: плотное, яркое, такое, что Артёму показалось, будто кто-то включил лампу в упор. Женщине было лет сорок пять, в сером свитере, с растрёпанными волосами. Она подбежала к человеку с блокнотом и схватила его за рукав.

— Где Гена? Он Геннадий Соколов, он с вами ходил. Он куда делся?

— Не вернулся, — сказал человек с блокнотом.

— Как не вернулся?

— Так. Бывает. — Он высвободил рукав. — Что бывает на вылазках, вам объясняли при регистрации. Паёк за двойной выход получите завтра, жетон на столе у Галины Ивановны.

— Мне не жетон…

— Женщина, — сказал он устало. — Идите, присядьте.

Две женщины подошли и взяли её под руки. Они не смотрели на неё, они смотрели в пол, они уводили её молча и быстро, как увозят с поля. Она не сопротивлялась. Потом она села на чью-то раскладушку и закрыла лицо руками, и вокруг неё синее стояло, как костёр, который нечем потушить.

Артём сидел. Ему казалось, что у него горит рот. Между ним и ней было шагов тридцать, и ему казалось, что их не больше трёх. Он держался. Он смотрел на её руки, которые закрывали лицо, и считал, как считал до этого по рельсам, по шагам, по ступенькам. Раз, два.

Три. Потом четыре.

Он сидел до тех пор, пока не пришёл Максим.

— Видел? — тихо спросил тот.

— Видел.

— Это то, что здесь. — Максим опустился на раскладушку, и она заскрипела под ним. — Они тут устроили лестницу. Наверху те, у кого класс, они ходят, едят горячее, спят в тепле. Внизу остальные: работают на тех, кто наверху, и ходят на вылазки, где не возвращаются. Ничего необычного. Так же у людей всегда. Просто тут написано на карточках.

— Ты не удивлён?

— Я? Я служил, Артём. — Максим достал из кармана смятую сигарету и снова не закурил. — Армия тоже лестница. Но там командир ест последним. Там сержант идёт первым. А тут поручитель идёт сзади и считает.

— Ты поручитель.

— Я, — сказал Максим. — Поэтому с завтрашнего утра ни один из моих пяти не пойдёт на вылазку. Ни один. Я сам пойду вместо любого, если придётся.

— Тебе не разрешат.

— Мне не разрешат, — согласился Максим, — а я попробую.

Он встал, крякнул и пошёл по проходу к раздаче, откуда уже пахло горячим.

Ужин давали у длинного стола с окошком. На стене над окошком была прибита дощечка с мелом: «НОВОПРИБЫВШИМ ПЕРВЫЙ ДЕНЬ ПОЛНАЯ ПОРЦИЯ. ДАЛЬШЕ ПО ВЫРАБОТКЕ». Тем, у кого была синяя карточка, наливали в другом месте, наверху. Артём получил миску пшённой каши с тушёнкой, кусок хлеба, кружку чая. Каша была горячая. Он ел и не чувствовал вкуса: пахло слишком многим.

— Пойдём, — сказала Вера.

Она стояла рядом, уже без рюкзака, с отмытыми руками и в чужой серой кофте, которую ей, видно, выдали вместо запачканной. Он не заметил, когда она подошла.

— Куда?

— К Сухову. Проведаем. Потом поговорим. У нас два часа.

Павильон «Б» был в другом конце комплекса, и путь к нему лежал по крытому переходу: металлические стены, лампы, гул генераторов где-то под полом. В переходе стояли двое с зелёными повязками и проверяли карточки. Вера показала свою синюю, Артём серую с красной буквой, и один из охранников бросил на неё быстрый взгляд и пропустил, ничего не сказав.

Медпункт занимал левое крыло. Это были длинные палаты с кроватями вдоль стен, в которых лежали люди с повязками, лихорадочными лицами, перебинтованными головами. Пахло йодом, хлоркой и чем-то сладким и гнилым. Артём вошёл и сразу остановился: слишком густо. Здесь страх был острый, свежий, у каждой койки свой, и Воля, тринадцать очков, упёрлась в него, как в тяжёлую дверь.

Сухов лежал у окна. Ему сменили повязку, сменили рубашку, под бок подложили валик из свёрнутого одеяла, и лицо у него уже не было таким серым. Лариса сидела на краю его койки, а мальчик спал рядом, поджав ноги, в шапке.

— Живой, — сказал Сухов, увидев их. Он улыбнулся, и это было заметно только по глазам. — Видишь, воин, довезли. Врач сказала, что я рано ещё помирать.

— Она так и сказала?

— Ну, не так. Но в этом смысле. — Он перевёл взгляд на Веру. — Спасибо тебе. Что ты там, на дороге.

— Я ничего не сделала, — сказала Вера.

— Ты пыталась. — Сухов помолчал. — Витя бы это оценил.

Лариса отвернулась и прижала ладонь ко рту. Мальчик во сне что-то пробормотал.

— Вы Вера? — спросил голос сзади.

В дверях стояла высокая женщина лет пятидесяти, с жёстким лицом, в белом халате поверх свитера, с фонендоскопом на шее. Серое вокруг неё было ровным и холодным, без дрожи и без тепла. Она держала в руках планшет с бумагой и смотрела на Веру с таким выражением, с каким смотрят на нужную деталь.

— Целитель? Первый уровень?

— Да.

— Алла Викторовна. Я заведую медпунктом. — Она сказала это так, будто это самое важное, что можно сказать о человеке. — Сколько раз в сутки можете применять?

— Раз в три часа. Слабое.

— Отлично. С завтрашнего