Голод - Алексей Юрьевич Елисеев

Я начал подъём.

Каждый шаг был продуман. Я ставил ногу на бетон мягко, перекатывал с пятки на носок и держал колено в контроле, чтобы не оступиться и не сделать еще хуже. Я не касался перил, потому что они могут предательски скрипнуть, а ещё на них могла остаться липкая дрянь, которую я потом занесу себе на перчатку. Лестница была до боли знакомой, я бегал по ней после тренировки и учёбы, проклиная сломанный лифт, и всё же сейчас она стала чужой. Это был не путь домой. Это был коридор смерти, вертикальный тоннель, где за каждым поворотом может ждать рывок и зубы.

На площадке я делал тактическую паузу. Я останавливался и превращался в соляной столб, слушал воздух и слушал бетон, затем сканировал взглядом двери квартир и пытался понять их состояние. Заперты ли они. Есть ли следы взлома. Видны ли бурые потёки на порогах. Слышно ли изнутри что-то, что должно быть снаружи. Мне нужно было понимать, где затаились те, кто недавно колотил в двери кулаками и сдирал кожу до костей. Я шёл подчёркнуто медленно и держал это темпом, который не сбивается от страха. Спешка здесь спутник покойника, в закрытом пространстве спасает не скорость ног, а скорость реакции и параноидальная внимательность.

Я отметил изменения в собственном теле и позволил себе короткий комментарий, потому что это было важно.

Мышцы после гимнастики налились упругой силой и перестали быть ватой. Ноги держали вес уверенно. Колени не дрожали. Дыхание оставалось под контролем, и во рту не появлялась предательская сухость паники. Инвестиция калорий в упражнения начала приносить дивиденды, и я почувствовал тихое удовлетворение, потому что тело снова становилось инструментом, а инструмент обязан быть отлажен и готов к работе.

На третьем этаже я услышал звук, и этот звук вернул меня в бетон резко, как удар ладонью по стене.

Из глубины коридора, из-за двери квартиры под номером тридцать четыре, доносился глухой монотонный удар. Он был слабым и лишённым ярости, скорее механическим, чем живым.

Бум. Пауза. Бум.

Я прижался спиной к холодной стене и закрыл корпус щитом, потому что привычка держать защиту должна быть сильнее любопытства. Скорее всего, это был тот несчастный, который буйствовал здесь раньше. Вирус сожрал мозг и оставил простейший рефлекс, а рефлекс толкал голову или плечо в дверь, как в стену, снова и снова, без понимания, без цели, без остановки. Он бился о преграду и продолжал свой бессмысленный ритуал, повинуясь импульсу голода.

Я не стал приближаться. Любопытство сейчас было бы преступлением, и я не собирался платить за него своей шкурой. У меня была цель, живая душа на пятом этаже, и тратить силы на упокоение уже мёртвой души в мои планы не входило. Пусть стучит. Пусть расходует себя об металл, пока не устанет снова.

Осторожно продолжил подъём и сделал шаги ещё тише, будто я стал тенью собственного тела.

Четвёртый этаж держал тишину, но воздух был спёртым и тяжёлым, и от этого хотелось сглотнуть. Казалось, бетон пропитался страхом обитателей, которые закрылись и слушали, как дом поедает сам себя. Я миновал этот уровень без приключений и не позволил себе расслабиться ни на секунду, потому что расслабление в ответственный момент всегда заканчивается грязно.

Пятый этаж встретил меня нужной дверью. Дермантин цвета перезрелой вишни. Я остановился перед ней и прислушался, потому что мне нужны были не мысли, мне нужны были факты. Ни шороха. Ни всхлипа. Абсолютная статика. Можно продолжать.

Я стоял так близко к цели, что слышал собственное сердцебиение, и этот звук казался грохотом барабана, способным разбудить весь дом.

Набрав в грудь воздуха, я произнёс тихо, но чётко, чтобы голос прошёл сквозь преграду.

— Даша, это я. Ты слышишь меня?

Пауза вытянулась, и в этой паузе я успел почувствовать, как ладонь потеет под перчаткой, а ремни щита тянут предплечье.

— Открывай на цепочку, — продолжил я тем же голосом, который держит команду. — или открывай чуть-чуть и держи руку на замке. Ты захлопываешь сразу, если я скажу, или если услышишь шум снизу.

Я перехватил трубу поудобнее и проверил баланс, потому что рука любит расслабиться именно тогда, когда расслабляться нельзя. Щит держался так, чтобы прикрывать горло и грудь, потому что я не знал, что именно видит она за своей дверью и что с ней произошло за эти полчаса. Мысль царапнула, и я не стал её прятать. Она могла обратиться прямо там, за замком, и тогда я сам подставлюсь под рывок, если поверю в сказку.

В голове уже выстраивался маршрут эвакуации. Вниз по спирали. Быстро, но без лишних движений. С фиксацией каждого поворота. С контролем тыла. С пониманием, где можно остановиться и где нельзя.

Стоя в полумраке, я вдруг ощутил весь юмор происходящего так ясно, что захотел засмеяться в голос. Я делал то, чего старательно избегал последние четыре года. Я шёл на контакт. Я выходил к людям. Я разрушал собственную скорлупу, и делал это в самый неподходящий момент в истории человечества.

Четыре года я строил стены и отгораживался от социума, потому что он казался навязчивым и утомительным. Я прятался в своей квартире, как улитка, и наслаждался стерильностью одиночества. Теперь, когда социум превратился в стаю хищников, я искал общения и тянул к себе человека, потому что одиночество стало разновидностью смерти.

Я стоял и ждал щелчка замка, потому что понял одну простую истину, которая не требует красивых слов. Одиночество в этой новой искалеченной жизни убьёт меня так же неотвратимо, как укус заражённого. Оно сделает это медленнее. Оно высосет волю. Оно высосет рассудок, и оставит тело, которое однажды забудет, зачем ему дышать.

Замок щёлкнул, и дверь дрогнула.

Щелчок замка в сгустившейся тишине ударил по ушам резче выстрела, и я невольно дёрнул плечом, будто меня толкнули в спину. Дверь дрогнула, и в этом дрожании я уловил что-то живое и напряжённое, словно дерево впитало страх. Дверь приоткрылась ровно на ширину ладони, и в узкой щели, будто из иного мира, возникла Даша.

Первыми показались её пальцы — тонкие, болезненно-белые, с коротко остриженными, но безупречно чистыми ногтями. Они впились в край створки с отчаянием утопающего, который уже наглотался воды и держится не силой, а одним лишь упрямством, потому что разжать хватку означает провалиться в бездну. Костяшки побелели до