Чага - Йен Макдональд

По-настоящему я учусь быть африканкой в своем новом жилье. Его мне порекомендовал бармен из «ПанАфрик» – миссис Кивебулайя, хозяйка, приходится кузиной кузины какому-то его родственнику и любит ирландок. И, что еще лучше, ее дом стоит чуть выше по холму, на Первой авеню Нгонг. Я и не думала, что смогу жить в месте, которое называется «Епископальный гостевой дом», но миссис Кивебулайя ведет дела безупречно. Ну да, я приехала туда в одном такси с ужином – козой, которая лежала связанной на заднем сиденье, – но зато там есть бассейн и тихий сад, где хорошо работать, хотя миссионеры и говорят совершенно на другом английском – том, который полон епископов, деканских округов и Обучения Богословию На Местах.

Больше всего я скучаю по маленьким, банальным вещам. Например, по прокладкам и шоколаду, который не сделался затхлым в старомодных обертках из фиолетовой фольги. По диетической коле в банках, а не в бутылках, за которые ты платишь больше, чем за их содержимое. По рок-н-роллу. Первые десять минут кенийское радио кажется Лучшим, Что Ты Слышала в Жизни, а после этого ты убить готова за возможность подпеть «Mama Mia Let Me Go» из Bohemian Rhapsody. По вечернему шопингу. В торговом центре. Я скучаю по горизонту. Мне не нравится ощущать себя посреди огромного куска высокой, плоской земли. Мне нужен ландшафт. Как море вокруг Дома смотрителя: даже когда его не видно, ты знаешь, что оно есть. Мне нужны ориентиры. Что это – тоска по родине?

Миссис Кивебулайя делает все, чтобы я почувствовала себя как дома; гостеприимство – это миссия, порученная ей Богом; не могу не согласиться – при уютных-то беседах и лучшем кофе, какой я когда-либо пробовала, за столиком в саду, где мне нравится работать. Ее богослужение – кофе и банановые пироги. Ее самый важный вклад в мое счастливое и успешное приспособление к новой стране, новой культуре и новой работе – истории о странностях и чудесах, которые в Кении, похоже, на каждом шагу. Вчера она рассказала мне о друге родственника ее знакомой – чистейшем руд-бое[23], любителе понюхать клей. Он вроде как пробрался на фабрику клея «Желтый бесенок», чтобы испытать крутейший в своей карьере приход, слишком низко склонился над чаном и упал в него. Одурев от испарений, он выбрался наружу, лег на пол, чтобы прийти в себя, и отключился. На следующее утро работники нашли его приклеенным к полу, и им пришлось освобождать его с помощью бензопилы. Сегодня за завтраком она рассказала о группе христиан, которые переплывали озеро Виктория на каноэ, возвращаясь со съезда. Им встретился катер, полный руд-боев, отправившихся в круиз со своими подружками, и те принялись над ними измываться, говоря, что они не настоящие христиане, что у них нет веры, раз они плавают на каноэ, – им следовало бы ходить по воде, как их Господь. Отважно приняв брошенный вызов, пятнадцать человек вскочили и шагнули за борт. «Утонули, точно камни, – сказала миссис К., раскачиваясь от смеха, как парусник в бурю. – Тела вытаскивали из воды несколько дней. Шестерых так и не нашли, но в озере Виктория полно крокодилов». Конца ее историям о странностях и чудесах, похоже, нет. И это хорошо, ведь я только что впарила их Т. П. в качестве идеи для забавных (или просто сюрреалистических) заглушек в конце новостных выпусков: «Истории напоследок» от Найробийской станции. Небольшой, но все-таки шаг в сторону Чаги. Упс. Капитан на мостике. Пора притворяться, что я пишу текстовое сопровождение для интервью Джейка с начальником оперативного штаба ЮНЕКТА.

7

– Снимать ее труднее всего на свете, – сказал Тембо, передавая миску с ирио[24]. В рамках уроков африканизации он пригласил Габи отужинать с его семьей в их доме неподалеку от Лимуру. Фарауэй, разумеется, тоже был приглашен, как почетный дядюшка Сары и Этамбеле, дочерей Тембо.

Они владели хорошим домом в хорошем районе. «СкайНет» неплохо платила своим старшим операторам. Здесь была веранда, на которой они и ели. Вокруг жестяных свечных фонарей порхали мотыльки. Темный сад пел голосами ночных насекомых. Ограда из деревьев приглушала шум дороги; у теплого воздуха был запах Африки, который объединяет множество оттенков – дыма, и красной земли, и фруктов, и дерьма, и ночных цветов, – но является чем-то большим, нежели сумма всего того, что его составляет, как аромат женщины – это нечто большее, нежели аромат ее духов.

Фарауэй откупорил бутылку пива и передал ее Габи.

– И я имею в виду не только физические трудности, – продолжил Тембо.

– Например, подкуп солдат, чтобы они тебя пропустили, – еретически вклинился Фарауэй.

– Например, то, что она атакует пластик, и, если ты как следует не обернешь камеру, та покроется цветами. Но это лишь часть проблемы. Ее просто очень трудно хорошо заснять. Начать с того, что под кронами очень мало света, – и потом, что именно снимать? Она выглядит одинаково, куда ни направь камеру. И там есть вещи, которые так сильно отличаются от того, что мы понимаем под словом «жизнь», что нам трудно их воспринимать. Мы не можем увидеть их так, как видим дерево, сразу понимая, что это такое, и что оно делает, и как выглядят те его части, которые нам не видны. Все другое: что там выяснили ребята из «Ол Тукая»? Они зафиксировали в Чаге свыше пятнадцати тысяч разных видов. И, разумеется, возвращаясь туда, ты каждый раз видишь, что они превратились во что-то другое.

«Истории напоследок» от миссис Кивебулайя завоевали Габи внимание критиков, неохотную похвалу Т. П. Костелло и место за столиком бара «Колючая акация» в отеле «Нью-Стенли», куда ходили пить настоящие журналисты; однако она прилетела в Африку за другим. И к этому ее до сих пор не допускали. Она работала в окружении Чаги – гигабайтов съемок, документов, отчетов и симуляций, хранившихся в архивах, – каждый день. Она знала все, что только способен узнать человек, о воздушных рифах, псевдокораллах, рукодревах и тех похожих на радиолярии штуковинах, для которых никто до сих пор не придумал названия; не знала только, каковы они на ощупь, на запах, на вкус. Она казалась себе пленницей укрывавшего Найроби смога, в то время как звезда ее ярко пылала на юге. Тембо и Фарауэй не понимали ее нетерпения. «Она дождется, – говорили они. – Она никуда не торопится. Точнее, торопится, но в самом лучшем направлении – к