Хлеб под печатью - Александр Фрост

В ту зиму хлеб в Стрежне подорожал втрое, и к сочельнику на Ситной перестали печь.

Ремизов узнал об этом так же, как узнавал всё, что делалось в нижней стороне: от Степаниды, вернувшейся с рынка молча и поставившей корзину на стол без стука.

— Рубль двадцать, — сказала она.

— За что?

— За пуд ржаной.

Он отложил перо.

— В прошлом году было сорок копеек.

— В прошлом году, — сказала Степанида, — было сорок копеек.

Она села, не снимая платка, и сидела так минуты две, чего за три года не делала ни разу.

— Дуняшину мать рассчитали, — сказала она. — Прачечная закрылась. У них на Ситной три двора нынче на щах без хлеба.

Ефрема Полторацкого нашли двадцать девятого декабря в сторожке при третьем казённом магазине, и нашли угоревшим.

Печь была натоплена, вьюшка закрыта наглухо, дверь заперта изнутри на крюк.

— Обыкновенное дело, — сказал квартальный Заречной части. — Каждую зиму двое-трое.

Ремизов приехал потому, что Сазонов прислал за ним, а Сазонов прислал потому, что за два года выучился присылать.

— Что не так? — спросил Ремизов на пороге.

— Дрова, — сказал Сазонов.

Дрова лежали у печи ровной поленницей — берёзовые, сухие, аккуратно уложенные.

— И что?

— А то, что угорают с ольхи и с сырья, — сказал квартальный. — Я двенадцать лет в нижней стороне. Берёза сухая угару почти не даёт, ежели вьюшку в срок закрыть. А ежели раньше срока — тогда даёт, и много.

— Значит, закрыл раньше срока.

— Значит, закрыл, — согласился Сазонов. — Только он тут восемнадцать лет сторожем и смотрителем. Он эту печь топил три тысячи раз.

Ремизов приехал на Ситную в первый день нового года, потому что Дуняша не пришла читать.

Она не приходила третий вечер, и Степанида ходила мрачная и на вопросы отвечала «занята».

Он поехал сам.

Марья Кузьмина встретила его в сенях и в дом не позвала — стояла в дверях, вытирая руки о передник, как три года назад.

— Она стыдится, — сказала Марья.

— Чего?

— Того, что я её к вам не пускаю.

Она посмотрела в сторону.

— Ваше высокородие, вы её кормите.

— Я её учу читать.

— Вы её кормите, — сказала Марья. — Она у вас каждый вечер ест. Степанида ей и с собой заворачивает, я знаю.

Ремизов помолчал.

— И вы не хотите.

— Я не хочу, чтоб она привыкала, — сказала Марья Кузьмина. — Ваше высокородие, вы человек хороший, только вы тут ненадолго. Вы сами говорили.

Она сказала это без укора, просто и устало.

— Уедете, — сказала она. — А она привыкнет.

Ремизов стоял в холодных сенях и не находил, что ответить, потому что всё, что он мог ответить, было либо неправдой, либо обещанием, которого он не мог дать.

— Марья Кузьмина, — сказал он наконец. — Пуд ржаной сколько?

— Рубль двадцать.

— А в прошлом году?

— Сорок копеек.

— Вот с этим я и приехал, — сказал он. — Не про Дуняшу. Про хлеб.

Она посмотрела на него.

— А с хлебом-то что?

— Пока не знаю, — сказал Ремизов. — Пусть приходит. Я её кормить не буду, если вам от этого легче. Пусть просто читает.

Марья долго молчала.

— Пущай ест, — сказала она наконец, и голос у неё сорвался. — Господи, ну пущай ест.

Штоф работал сорок минут и вышел, растирая руки.

— Угар, — сказал он. — Настоящий, без всяких.

— Уверены?

— Уверен, — сказал лекарь. — Андрей Ильич, за три года я вам четыре раза говорил «не то, что кажется». Сегодня — то, что кажется. Он угорел.

— Мог кто-нибудь закрыть вьюшку за него?

Штоф остановился.

— Мог, — сказал он. — Если вошёл, пока тот спал, закрыл вьюшку и вышел.

— Дверь была на крюке.

— Значит, не мог, — сказал Штоф.

Сторожку осматривали до темноты.

Она была в одну комнату: печь, стол, лавка, полка с посудой, сундучок. Всё бедное и всё в порядке.

— Крюк, — сказал Ремизов.

Крюк был обыкновенный, кованый, в петле. Дверь открывалась внутрь.

Он открыл и закрыл её четыре раза, накинул крюк, снял, накинул снова.

— Гринька. Щель между дверью и косяком?

Писец промерил.

— Полвершка внизу и с ноготь по притвору.

— Проволоку просунуть можно?

— Можно.

— Крюк накинуть проволокой?

Гринька попробовал.

Он возился двадцать минут, и на восемнадцатой у него получилось: петля из бечёвки, заведённая через щель, поднимала крюк и роняла его в петлю.

— Выходит, — сказал он, отдуваясь.

— Выходит, — согласился Ремизов. — Только это ничего не значит.

— Как не значит?

— Так. Мы доказали, что можно. Мы не доказали, что было. — Он посмотрел на дверь. — Гринька, запиши в наставление отдельным пунктом: «Возможность способа не есть доказательство его применения. Первая всегда находится, второе — редко».

— А тогда зачем мы двадцать минут?..

— Затем, что теперь я знаю: запертая изнутри дверь тут ничего не запирает, — сказал Ремизов. — Это не улика. Это снятое возражение.

Казённых запасных магазинов при Стрежне было четыре.

Их построили после голода тридцать девятого года и держали на случай неурожая: город обязан был иметь в них хлеба на четыре месяца прокорма — сорок тысяч четвертей.

Ремизов до этой зимы знал о них ровно то, что они есть.

— Кто ими ведает? — спросил он.

— Продовольственная часть при губернском правлении, — сказал Кулага. — Надворный советник Сытин, Ардалион Спиридонович.

— А наместник?

— А наместник тут ни при чём, — сказал подьячий. — Продовольственная часть — губернская, не городская. Наместник может просить, а распоряжается Сытин.

— Ревизии?

— Ежегодно. Осенью.

— Последняя?

Кулага полистал.

— Двадцать восьмого сентября, — сказал он. — Все четыре магазина. Хлеба в наличии сорок тысяч четыреста двенадцать четвертей. Печати гильдейские наложены и целы.

Ремизов поднял голову.

— Печати?

— Печати, — сказал Кулага. — На запасной хлеб их кладут с сорокового года. Оттого и порядок.

Гринька к третьему году стал помощником и завёл привычку приходить в управу раньше всех.

Он сидел за