Хлеб под печатью - Александр Фрост

— Двадцать шестого декабря?

— Двадцать шестого, — подтвердил купец. — И, чтоб вы после не искали: двадцать девятого я был в Оверье на ярмарке, при двух сотнях свидетелей, и вернулся четвёртого.

Он улыбнулся широко и добродушно.

— Я, ваше высокородие, всегда на ярмарке, когда что-нибудь случается, — сказал он. — Такая уж у меня удача.

Мерника Ремизов увидел впервые в жизни двадцатого января, в лабазе Пороши, и не понял, что видит.

Он стоял у весов — больших, коромысленных, на которых взвешивали мешки, — и смотрел, как приказчик отпускает муку, и вдруг заметил, что на краю чугунной стойки что-то лежит.

Оно было размером с рукавицу, серое, и он принял его за ветошь.

Потом ветошь переползла на другой край.

— Это что? — спросил Ремизов.

Приказчик обернулся.

— Мерник, — сказал он. — А что?

— Он тут живёт?

— Он тут при весах, — сказал приказчик с недоумением человека, у которого спрашивают про порог. — У нас три: тут, в дальнем лабазе и в конторе.

— Мерники, — сказал Кулага. — Третий разряд, домашняя чудь. При весах живут.

— Опасны?

— Как дымник, — сказал подьячий. — То есть никак. Их держат все, у кого весы.

— Зачем?

Кулага усмехнулся.

— А вот тут, Андрей Ильич, начинается интересное. Они меру ровняют.

— Как это?

— Не знаю как. — Подьячий пожал плечами. — Знаю, что если весы врут — он ночью гири передвинет. Он неверной меры не терпит, как омутник тонущего.

— Он может перевесить?

— Он не вешает, — сказал Кулага. — Он ровняет. Купцы их держат затем, чтоб приказчик не воровал: приказчик подложит под чашку — а к утру всё на месте, и приказчик знает, что хозяин увидит.

Ремизов сидел очень тихо.

— Тихомир Спиридонович. В казённых магазинах есть весы?

— Есть, конечно. Хлеб отпускают по весу.

— А мерники?

Подьячий полез в бумаги, потом послал Гриньку, и Гринька вернулся через два часа с домовой росписью.

— Есть, — сказал он. — По росписи: при первом магазине мерник, при втором мерник, при третьем мерник, при четвёртом мерник. Все четыре с сорок первого года. Налог платится.

— Кем?

— Продовольственной частью, — сказал Гринька. — Двенадцать рублей в год за всех.

Ардалион Спиридонович Сытин принял его без промедления и был безупречен.

Ему было пятьдесят три года. Он был сух, чист, говорил негромко, и на столе у него лежали три книги, разложенные так ровно, что Ремизов невольно посмотрел, не по линейке ли.

— Полторацкий, — сказал Сытин. — Да. Я знал его восемнадцать лет.

— Он писал вам.

— Дважды, — сказал надворный советник. — В октябре и в ноябре.

— Что он писал?

— Что в закромах сверху аршин хлеба, а ниже мякина. — Сытин сложил руки. — Я велел проверить. Ревизия была произведена двадцать восьмого сентября, за две недели до его письма, по всем правилам, с тремя понятыми и с гильдейским. Я приложил акт и ответил ему, что сведения не подтвердились.

— Вы отвечали сами?

— Я отвечаю на всё сам, — сказал Сытин. — Ваше высокородие, у меня одиннадцать лет ни одного невыпущенного ответа. Можете справиться в правлении.

— Он приходил к вам домой.

— Приходил, — сказал надворный советник. — Двадцатого ноября. Я его не принял.

— Отчего?

Сытин помолчал.

— Оттого, что было воскресенье и у меня были гости, — сказал он. — И, если хотите, оттого, что мне надоело. Он третий месяц писал одно и то же, а у меня в это время недород в трёх уездах.

Он придвинул одну из книг.

— Хотите посмотреть акт ревизии?

Ремизов посмотрел.

Акт был безупречен. Четыре магазина, двадцать четыре ворот, снятые и наложенные печати, три понятых, гильдейский чародей, щуп, отметка по каждому закрому: «зерно ржаное, сухое, без затхлости».

— Кто щупал?

— Комиссия.

— Поимённо?

Сытин чуть приподнял брови и назвал четверых.

Ремизов записал и на последнем имени остановился.

— Пороша Кузьма Гаврилович, — прочёл он. — Хлебный торговец.

— Он приглашается как сведущее лицо, — сказал Сытин. — По уложению, при ревизии хлебных запасов присутствует торговец, знающий товар. Это обязательно.

— Одиннадцать лет один и тот же?

— В Стрежне два крупных торговца, — сказал надворный советник. — Второй стар и не ездит.

Мерника при третьем магазине не было.

Не было и при первом, и при втором, и при четвёртом.

Смотрители — все четверо новые, назначенные за последние два года, — говорили одно и то же и говорили честно: не видали ни разу.

— Так, может, они попрятались, — сказал самый молодой. — Они ж не показываются.

— Гири двигаются?

— Чего?

— Гири к утру двигаются?

Смотритель посмотрел на него как на сумасшедшего.

— Гири стоят, где положишь, — сказал он.

Ремизов вышел на мороз и постоял.

— Гринька. Мерник живёт при весах.

— При весах.

— А чем он кормится?

Помощник открыл рот.

— Не знаю, — сказал он.

— И я не знаю, — сказал Ремизов. — Пиши в наставление: узнать. А покуда узнаём, найди мне человека, который знает.

Человека нашли на третий день, и это был бондарь с Пятницкого ряда, семидесяти лет, у которого мерники жили в семье четвёртое поколение.

— Мерой кормится, — сказал он.

— Как это?

— А так, — сказал бондарь. — Он от верной меры сыт. Где верно вешают, там он живёт и толстеет. Где врут — он тощает и уходит.

— А если не врут, а вовсе не вешают?

Старик подумал.

— Тогда ему нечего есть, — сказал он. — Он тогда сперва тощает, а потом идёт искать. Они, ваше высокородие, к весам льнут, как кошка к печке. Ежели у тебя весы стоят и на них по три года ничего не кладут — он уйдёт непременно.

Ремизов записал.

— Дед. А в казённые магазины хлеб возят?

— Возят.

— И вешают?

— Должны вешать, — сказал бондарь. — Там на воротах весы стоят, я их сам делал в шестидесятом.

Вечером Ремизов написал на чистом листе четыре строки и обвёл их.

«По росписи при четырёх магазинах четыре мерника. Налог платится доныне».

«Мерника нет ни в одном».

«Мерник уходит оттуда, где на весах ничего не вешают».

«Ни