Хлеб под печатью - Александр Фрост

— Я подам справку, — сказал он.

— Разумеется.

— Я подам справку, потому что вы третий месяц ходите по казённым магазинам без единой бумаги, — сказал тайный советник. — И это правда, и вы это знаете.

Он встал.

— И вот что я вам скажу напоследок, Андрей Ильич, а вы уж думайте. Я нынче подаю справку не затем, зачем подавал прежде.

— А зачем?

— Затем, что мне пятьдесят девять лет, — сказал Свиягин, — и я двадцать восемь из них ведаю казённой землёй. И если вы правы, то в этой губернии ничего нет: ни хлеба в магазинах, ни леса в казённых дачах, ни соли в запасе. И я не хочу этого знать.

К концу февраля стало ясно, что вскрыть не дадут.

Прошение вернули вторично. Наместнику указали на превышение. Гринькины выписки из ордеров затребовали обратно в казённую палату, «по миновании надобности».

А хлеб дошёл до рубля сорока.

На Ситной начали топить впроголодь, чтобы экономить дрова на кашу. В слободе за Кожевенным съели семенной картофель. Двенадцатого числа на Пятницком опрокинули воз с мукой, и Сазонов с восемью городовыми разнимал полторы сотни человек.

— Ещё месяц, — сказал он вечером в управе, сдирая с рукава оторванный клок. — Ваше высокородие, ещё месяц, и они пойдут не воз опрокидывать.

— Разберём, — сказал Ремизов.

Он расчертил доску, которую велел прибить к стене вместо карты.

— Что нам нужно?

— Вскрыть закром, — сказал Гринька.

— Кто может дать разрешение?

— Сытин.

— Кто может дать через голову Сытина?

Кулага снял очки.

— Губернатор, — сказал он. — Столица. И государь, но это уж мы загнули.

— Губернатор в отъезде до апреля, — сказал Гринька. — Я справлялся.

— Столица?

— Столица ответит через три месяца, — сказал Кулага. — Ежели ответит.

Ремизов постоял у доски.

— Значит, разрешения не будет, — сказал он.

— Не будет, — согласился подьячий.

— Тогда я задам другой вопрос. Кому по закону дозволено вскрыть казённый магазин без разрешения?

В управе стало тихо.

— Никому, — сказал Гринька.

— Неверно, — сказал Ремизов. — Тихомир Спиридонович, вы тридцать четыре года в управе. Пожар?

Кулага медленно поднял голову.

— При пожаре, — сказал он, — всякое казённое хранилище вскрывается немедленно, без всякого разрешения, для спасения имущества. Это не наше правило, это по уставу пожарной части.

— И кто вскрывает?

— Брандмейстер. При понятых. И составляет акт о том, что найдено.

Ремизов посмотрел на доску.

— Гринька, — сказал он. — Убери перо и слушай меня внимательно, потому что я сейчас скажу глупость, а ты мне объяснишь, отчего она глупость.

— Слушаю.

— Я не собираюсь ничего поджигать, — сказал Ремизов. — Я хочу знать другое. Если в казённом магазине случится пожар — настоящий, не наш, — то ворота откроют при народе и составят акт о том, что внутри.

— Ну.

— И тогда весь Стрежень увидит, что там мякина.

Гринька подумал.

— Это не глупость, — сказал он медленно. — Это хуже. Ваше высокородие, вы сейчас сказали, что вам выгоден пожар в хлебном магазине.

Ремизов помолчал.

— Сказал, — согласился он. — Спасибо. Вычёркиваем.

Порошу они отработали в третий раз и в третий раз ничего не нашли.

Он был на всех девятнадцати ревизиях за одиннадцать лет — как сведущее лицо, по уложению. Он покупал у казны хлеб по ордерам — законно, с торгов, с уплатой сбора. Он был в Оверье двадцать девятого декабря при двух сотнях свидетелей.

Сазонов обошёл его лабазы и его людей и вернулся ни с чем.

— Двадцать два приказчика, — сказал он. — Все говорят одно: хозяин строгий, платит вовремя, ворует по мелочи всякий, кто может, и хозяин про это знает и держит.

— А по крупному?

— По крупному у него всё в книгах, — сказал квартальный. — И книги хорошие, Тихомир Спиридоныч смотрел.

Кулага кивнул.

— Хорошие, — сказал он. — Я их четыре дня читал. Андрей Ильич, у него всё сходится, и сходится не как у Тулупова — на бумаге, — а по-настоящему. Он купил, он продал, он заплатил сбор.

— То есть двадцать восемь тысяч четвертей через его книги не проходили.

— Не проходили.

Ремизов постоял у доски.

— Значит, он их не продавал.

— Значит, не продавал.

— Тогда кто?

Кулага снял очки.

— А вот тут, — сказал он, — я вам скажу неприятное. Может быть, никто.

— То есть?

— Может быть, их и не крали в один раз, — сказал подьячий. — Может, их одиннадцать лет отпускали по полтораста сверх ордера, и всякий раз это уходило в уезды, законным покупателям, по законной цене. И деньги шли не в казну, а мимо. И тогда, Андрей Ильич, у вас не вор, у вас двадцать восемь тысяч мелких краж, разложенных на одиннадцать лет.

— Кому шли деньги?

— Тому, кто подписывал ордера, — сказал Кулага.

Проба была назначена на двадцатое марта.

Чародеи прибывали по одному, из четырёх губерний и из столицы, и город об этом не знал, потому что Гильдия таких вещей не объявляет.

Плахов привёз уведомление и был непривычно взволнован.

— Девять первой ступени, — сказал он. — Ваше высокородие, я такого не видел никогда. Девять первых ступеней в одном городе — это как... — Он поискал сравнение и не нашёл.

— Сколько это стоит?

— Четыре тысячи двести, — сказал Плахов. — По столичной смете.

Ремизов посмотрел на цифру.

Четыре тысячи двести рублей — это было три с половиной тысячи пудов ржаного хлеба по нынешней цене, и он посчитал это прежде, чем успел себя остановить.

За неделю до пробы Штоф пришёл со своей мерной лентой.

— Раздевайтесь до пояса.

— Штоф, у меня четыре магазина.

— У вас через семь дней девять чародеев первой ступени, — сказал лекарь. — Раздевайтесь.

Он мерил четверть часа и записывал в тетрадь, где было уже три столбца.

— Рост тот же, — сказал он. — Обхваты те же. Вес меньше на девять фунтов.

— Я мало ем.

— Вы мало едите четвёртый месяц, — сказал Штоф. — И это, между прочим, первая ваша перемена за три года, и она объясняется без всякого чародейства.

Он сложил ленту.

— Андрей Ильич. Я