Двадцать пятое мая - Александр Фрост

Бумага лежала у Пересветова.

Морозов прочёл её стоя, не снимая пальто, и прочёл дважды.

Департамент полиции уведомлял московское сыскное отделение, что чиновник для поручений Морозов А. П., ввиду его опытности по розыскной части, прикомандировывается к следственной части при штабе Московского военного округа для участия в производстве дознаний по делам о шпионстве и способствовании неприятелю.

Срок прикомандирования — до особого распоряжения.

С сохранением должности и содержания по сыскному отделению.

— Ну-с, — сказал Пересветов. — Поздравлять или соболезновать?

Морозов положил бумагу.

— Аркадий Ильич, кто это устроил?

— Не я, — сказал начальник отделения. — Это первое, что я выяснил, и выяснил в тот же день. Запрос шёл не через градоначальство и не через нас. Он шёл из Петрограда прямо в штаб округа, а нас уведомили.

— Кем подписан?

— За директора департамента, — сказал Пересветов. — То есть никем.

Он снял очки.

— Александр Петрович. Я двадцать девять лет служу и в таких вещах разбираюсь. Вас не наградили и не наказали. Вас переставили.

— Куда?

— Туда, где вы будете на виду, — сказал он. — Следственная часть при штабе округа — это, милостивый государь, не сыск. Это место, где всякая ваша бумага ложится под шесть пар глаз, из которых две — жандармские, а две — военные.

Он помолчал.

— И вот вам моё чтение, а вы уж думайте сами. У вас в департаменте лежит дело о проверке вашей личности, отложенное впредь до особого распоряжения. Проверку эту продолжать в военное время неудобно: людей нет, дела важнее. А вот приставить человека к работе, где он всякий день у всех на глазах, и посмотреть, — это удобно и ничего не стоит.

Морозов молчал.

Он думал ровно то же самое и всю дорогу от вокзала думал именно об этом.

— Я обязан явиться?

— Обязаны, — сказал Пересветов. — Завтра, к десяти. И, Александр Петрович... — Он придвинул к себе бумаги и заговорил другим тоном, деловым. — Я вам скажу, как я это устроил со своей стороны, чтобы вы знали.

— Слушаю.

— Стол ваш я за вами оставил. Бекетов ведёт бумаги, Гвоздёв ходит. Дела вам буду отдавать по-прежнему, и вы будете вести их вечерами и по воскресеньям, как сумеете. — Он поднял глаза. — И это не оттого, что я вас не отпускаю. Это оттого, что человеку, которого куда-нибудь переставили, нужно, чтобы у него оставалось место, куда вернуться.

Вечером того же дня Морозов зашёл к Бекетову и рассказал.

Аполлинарий Львович выслушал и сделал то, что делал всегда: посмотрел на дело со стороны бумаги.

— Александр Петрович, я вам скажу одну вещь, и вы её обдумайте. Прикомандирование — вещь обратимая. Вас откомандировали к военным, вас могут откомандировать и обратно.

— И что?

— А то, что покуда вы там, вы состоите в двух ведомствах сразу, — сказал Бекетов. — И это, при всей неприятности, даёт вам одно преимущество, какого нет ни у кого в этом городе.

— Какое?

— Вы можете писать бумаги по одному ведомству о том, что узнали по другому, — сказал он. — Военные не читают наших дел, а мы не читаем военных. Между этими двумя ведомствами, Александр Петрович, лежит щель, и вы в ней сейчас стоите.

Морозов посмотрел на него.

За полтора года службы вместе Аполлинарий Львович из человека, писавшего на него рапорты, превратился в единственного, кто умел объяснить ему устройство этой империи изнутри.

Следственная часть помещалась на Пречистенке, в реквизированном особняке.

Морозов явился двадцать четвёртого апреля к десяти и просидел в приёмной сорок минут, разглядывая людей.

Публика была смешанная: два жандармских офицера, штабной подполковник, трое штатских чиновников и молодой прапорщик, ходивший из угла в угол.

Принял его полковник Ярцев, Николай Аполлонович, — начальник следственной части: лет пятидесяти, сухой, с седыми висками, с той особой военной вежливостью, которая не предполагает возражений.

— Морозов, — сказал он, прочитав бумагу. — Из московского сыскного. Семь дел, семь обвинительных актов, ни одного возврата от прокурорского надзора.

— Так точно.

— Хорошая цифра, — сказал Ярцев. — Александр Петрович, я вам сразу объясню, зачем вы мне нужны, и объясню откровенно, потому что иначе вы месяц будете гадать.

— Прошу.

Полковник встал и подошёл к карте, висевшей на стене.

— С августа прошлого года у меня в производстве двести восемьдесят дел о шпионстве, — сказал он. — Двести восемьдесят. Из них до суда дошло девять. Из девяти обвинительный приговор вынесен по трём.

Он обернулся.

— Знаете, что это значит?

— Что двести семьдесят одно дело развалилось.

— Что двести семьдесят одно дело не следовало заводить, — сказал Ярцев. — Милостивый государь, у меня половина производств возбуждена по доносам, в которых сказано: сосед мой немецкой фамилии, ночью у него горит свет, и я полагаю, что он подаёт знаки неприятелю. А сосед — часовщик, у него бессонница.

Он вернулся к столу.

— Мне не нужны люди, которые умеют ловить шпионов. Мне нужны люди, которые умеют не находить того, чего нет. Это, как выяснилось за восемь месяцев, дар куда более редкий.

— Николай Аполлонович, а отчего вы этим занимаетесь?

Полковник поднял брови.

— Служба.

— Вы восемь месяцев прекращаете дела и, судя по вашим словам, полагаете, что их не следовало заводить. Служба такого не требует. Служба требует, чтобы дела шли.

Ярцев помолчал.

— У меня сын на фронте, — сказал он. — Прапорщик, девятнадцати лет, с октября. И я вам скажу, что меня в этом всём тревожит.

— Скажите.

— Что мы тут, в тылу, ловим часовщиков, — сказал он. — Мы двести восемьдесят дел завели, полтораста человек продержали под арестом, а германская армия стоит там, где стоит. И у меня иной раз возникает мысль, что вся эта наша ловля не для дела, а для того, чтобы объяснить самим себе, отчего мы отступаем.

Морозов посмотрел на него внимательно.

За два года в этом веке он выучил, что в первую минуту знакомства человек показывает себя таким, каким хочет казаться, и что верить этому нельзя.

Но полковник Ярцев говорил как человек, восемь месяцев разгребавший чужую истерику и уставший от неё до полного равнодушия