Сивая Могила - Александр Фрост

— Трое за полвека?

— Трое, о которых я узнал, — поправил Иван Иванович. — Сколько их было на самом деле, я не знаю и знать не могу. Подумайте сами, Александр Петрович, что происходит с таким человеком в обыкновенном случае.

— Его запирают.

— Его запирают, — согласился он. — Или он молчит всю жизнь и умирает, не сказав никому. Или говорит — и тогда его запирают. Я нашёл троих не потому, что их трое, а потому, что искал в единственном месте, где такие люди оставляют след: в делах о помешательстве.

— А первый?

— Первый был в восемьсот восемьдесят девятом году, — сказал Иван Иванович. — Женщина. Она умерла в девятьсот шестом, своей смертью, семидесяти лет, и умерла у меня в доме. Я её нашёл через шесть лет после того, как с ней это случилось, и шестнадцать лет мы с ней разговаривали.

— Она из какого времени?

— Из тысяча девятьсот семьдесят восьмого, — сказал он.

— Кем была?

— Учительницей, — сказал Иван Иванович. — Преподавала химию в школе, в городе, которого сейчас нет. Умерла у себя, дома, шестидесяти двух лет, и очнулась в теле крестьянки двадцати шести лет, только что помершей родами.

Морозов молчал.

— Она была умнее нас с вами вместе, — сказал Иван Иванович. — И, между прочим, единственная, кто в этом деле хоть что-то посчитал по-настоящему. Она вела записи шестнадцать лет: где вещь, кто рядом, сколько прожил. Триста с лишним страниц.

— Где они?

— У меня, — сказал он. — И это, Александр Петрович, вторая вещь, которую я вам покажу, когда придёт время. Первая — где они лежат. А вторая — её тетради.

Морозов посидел молча.

— Что вы от меня хотите? — спросил он наконец. — Не в апреле, не в июле — сейчас, здесь. Прямо.

Иван Иванович поднялся со ступеньки и постоял, глядя на реку.

— Я хочу, — сказал он, — чтобы кто-нибудь, кроме меня, знал, где они лежат.

— Вещи?

— Вещи, — сказал он. — Александр Петрович, мне семьдесят девять лет по счёту памяти и вдвое меньше по счёту тела. Я не бессмертен. Я умру — не завтра, но умру, и, скорее всего, внезапно: от воспаления лёгких, от лошади, от дурака с ножом. И тогда сорок один предмет, которые я собрал за одиннадцать лет и спрятал в одном месте, останутся лежать без присмотра, покуда их не найдёт какой-нибудь мужик, копающий погреб.

Он повернулся.

— У меня нет наследника. Свищов — хороший человек и умный, но он инженер, а не сыщик: он не умеет искать людей и не умеет с ними говорить. Из тех, кого я встретил за полвека, вы первый, кто годится.

— Годится на что?

— На то, чтобы после меня их не собирал никто, — сказал Иван Иванович. — Вы не поверите, но это вся моя цель. Не власть, не деньги, не тайное знание. Сорок восемь штук, лежащих вместе, в одном месте, за семью замками, и человек, который знает где и следит, чтобы они лежали.

Он сел обратно на ступеньку.

— Я вам за это ничего не предлагаю, — сказал он. — Ни денег, ни защиты, ни объяснений — их у меня нет. Я предлагаю вам работу, за которую не платят и о которой нельзя рассказать. И, — он усмехнулся, — ту, которую вы, судя по всему, и так уже делаете второй год бесплатно.

Морозов долго молчал.

— Семь, — сказал он наконец.

— Что?

— У вас сорок один. Всего сорок восемь. Значит, семи не хватает.

— Не хватает, — сказал Иван Иванович. — Пять я считаю утраченными: сгорели, переплавлены, потеряны. Одна лежит в казённом шкафу петербургского сыскного отделения — вы её туда сами и положили в январе.

— А седьмая?

Иван Иванович посмотрел на него.

— А седьмая, — сказал он, — у вас в чемодане.

Морозов не удивился.

За полтора года он привык, что этот человек знает о нём больше, чем следует, и научился не тратить на это раздражение.

— Она приобщена к делу об убийстве Скоблина, — сказал он. — И по окончании производства подлежит возвращению в отделение.

— Разумеется, — сказал Иван Иванович.

— Я вам её не отдам.

— Я и не прошу. — Он посмотрел на реку. — Александр Петрович, я одиннадцать лет собираю их поодиночке, и всякий раз оттого, что они лежат у людей в жилых комнатах, у изголовья, в комодах, на груди. Ваш казённый шкаф, честно сказать, устраивает меня не хуже моего тайника: он заперт, опечатан и стоит в помещении, где никто не ночует.

Он поднялся.

— Вот вам, если угодно, вся моя корысть в этом деле. Мне всё равно, где они лежат. Мне важно, чтобы они не лежали в изголовье.

К Сивой Могиле выехали десятого июня, на рассвете, втроём: Иван Иванович, Свищов и Морозов.

Перед отъездом Морозов сделал две вещи.

Первую — сказал Ляпунову, что уезжает на пять дней по волости, и назвал направление. Вторую — оставил у него в столе запечатанный конверт с надписью: вскрыть, если не вернусь к двадцатому.

В конверте лежали три листа: где он, с кем и по какому делу.

Это была та самая предосторожность, которой он не принял в апреле прошлого года у Никольского собора и о которой после жалел целый год.

Ехали двое суток.

Выписка из дневника горного инженера Нартова, которую Морозов возил с собой полтора года и знал наизусть, легла на эту дорогу с точностью до версты.

«Отъ станціи трактомъ 26 верстъ до села» — тракт, село, паром.

«Далѣе просёлкомъ на восходъ 9 верстъ до заимки Кузнецова» — заимки не было: она сгорела в девятьсот пятом, и на её месте стояли обгорелые венцы, заросшие крапивой.

«Отъ заимки берёзовымъ колкомъ на полдень, оставляя болотце по лѣвую руку, версты три съ половиною».

Болотце было на месте.

Ехали молча.

Иван Иванович за двое суток заговорил трижды, и все три раза о постороннем: о том, что рожь в этом году взойдёт поздно; о том, что паром на Тоболе держит мужик, который держал его ещё при его первом приезде, — не тот же самый,