Сивая Могила - Александр Фрост

Вышло шесть строк.

Свет виден только в темноте, и чем он слабее, тем гуще нужна темнота.

Свет держится на месте, где вещь лежала, и держится месяцами, а не годами.

Свежий след ярче старого; старый выцветает и исчезает.

Свет проходит сквозь дерево, картон и ткань — сквозь стенку сундука, сквозь папку, сквозь тряпицу.

Свет не зависит от материала: он одинаков на меди, на камне и на золотой оправе медальона.

И шестое, добавленное после Успенского: свет не гаснет и не слабеет от того, что человек рядом болеет или умирает.

Морозов перечитал шесть строк и приписал внизу: «Ни одно изъ сихъ наблюденій не объясняетъ, отчего люди умираютъ».

А через одиннадцать дней он получил от Бурмакина письмо.

Ефим Рябов встал.

Не выздоровел — встал: на седьмой день после того, как сундук вынесли, сел, а на девятый вышел на двор и дошёл до ворот, держась за плетень.

Фельдшер, приезжавший смотреть, сказал, что это бывает и что организм, вероятно, поборол.

Морозов прочёл письмо дважды и убрал в тетрадь.

Он отдавал себе отчёт, чего это стоит как доказательство: ничего. Один случай. Больной мог встать сам, по любой из тысячи причин, и совпадение с седьмым днём после выноса сундука объяснялось так же легко, как и всё прочее в этом деле.

Свищов, узнав, сказал:

— Ну вот. Тридцать первый.

— Тридцать первый — не доказательство.

— Не доказательство, — согласился Свищов. — А только я тебе, брат, вот что скажу как инженер. Когда у тебя тридцать один опыт и все дают один и тот же исход, ты в теорию ещё не веришь, а в производство её уже пускаешь.

Десять дней ожидания Морозов не потратил впустую.

Он объехал волость, составил половину отчёта, дважды побывал у Ляпунова и один раз — на тюменской пристани, где посмотрел, как выглядит скупка старья вблизи: три лавки, патенты, книги, ничего похожего на тайну.

И ещё он написал четыре письма.

Первое — Бекетову, с распоряжениями по столу и с просьбой поднять одно старое дело.

Второе — Штейну, короткое, с обещанием заехать осенью.

Третье — Дроботову.

А четвёртое было не письмо, а запрос, и запрос он составил по всей форме, на бланке московского сыскного отделения, за своей подписью: в Тобольское губернское правление, о предоставлении сведений о лицах, состоявших чиновниками по особым поручениям при генерал-губернаторе Западной Сибири в 1860–1865 годах.

Он отправил его четвёртого июня — за трое суток до того, как впервые услышал фамилию, которую собирался проверять.

Так у него было заведено с молодости: запрос уходит раньше показания.

За ним прислали седьмого июня, к вечеру.

Свищов вошёл в комнату, где Морозов третий день переписывал набело собранное по волости, и сказал:

— Собирайся. Он приехал.

— Куда ехать?

— Никуда, — сказал Свищов. — Он здесь.

Иван Иванович сидел на крыльце.

Он сидел на верхней ступеньке, в рубахе без пиджака, без шляпы, с непокрытой головой, и смотрел на Туру, по которой в закатном свете тянулась баржа.

Морозов увидел его так впервые.

В Петербурге он видел его дважды — у канала и на веранде в Удельной, — и оба раза видел человека в пальто, в шляпе, против света, с лицом, которое через минуту переставало вспоминаться.

Здесь, на крыльце, при сибирском закате, сидел просто немолодой человек: седеющие волосы, обыкновенное лицо, сильные руки, лежащие на коленях.

Правая была без перчатки.

И на среднем пальце — тёмный гладкий перстень, надетый прямо на палец, как и полагается носить кольцо.

— Садитесь, Александр Петрович, — сказал он. — Тут хорошо смотреть на реку.

Морозов сел на ступеньку ниже.

Они помолчали.

— Я обещал ответить, — сказал наконец Иван Иванович. — Вы спросили меня в январе: откуда я знал о вещах прежде, чем их выкопали. Я сказал: спросите там, где всё началось. Вы приехали. Спрашивайте.

— Спрашиваю. И прежде вопроса скажу одно, чтобы после не было недоразумения: я обязан вас задержать.

— Обязаны, — согласился Иван Иванович, не оборачиваясь. — И не станете. Не оттого, что вам не хочется, а оттого, что у вас нет ни постановления, ни местной санкции, ни обвинения, которое можно предъявить. Вы меня возьмёте, продержите сутки у Ляпунова и отпустите, а после полгода будете объясняться в Москве.

— Всё так.

— Это, — сказал он, — единственная причина, по которой я сижу тут с вами. Не доверие. Арифметика.

Иван Иванович смотрел на воду.

— Я знал о них потому, — сказал он, — что видел их прежде.

— Где?

— Здесь, — сказал он. — В этой степи. В восемьсот шестьдесят третьем году.

Морозов очень медленно перевёл дыхание.

Он ждал многого, и в том числе этого; и всё-таки услышать это вслух оказалось иначе, чем предполагать.

— Сколько вам лет?

— Не знаю, — сказал Иван Иванович просто. — И это, поверьте, не кокетство. Я перестал считать в девятьсот первом. К тому времени выходило, что мне сто двадцать.

— Вы не стареете.

— Старею, — сказал он. — Только медленно. Насколько — не скажу; мне не с чем сравнивать, я такой один. По моим прикидкам, за десять лет я старею на год, а последние двадцать — меньше.

Он повернулся к Морозову.

— И, чтобы вы не тратили время на догадки: нет, я не бессмертен, я не колдун и не святой, и болею я, как все. Прошлой зимой я две недели лежал с воспалением лёгких и, честное слово, думал, что кончусь.

— Как это вышло?

— Я не знаю, — сказал Иван Иванович. — И вот тут, Александр Петрович, нам с вами придётся условиться раз и навсегда. Я не знаю. Я знаю, что происходит, — сорок лет наблюдений, тридцать девять деревень, сорок восемь предметов и три сотни исписанных тетрадей. А отчего — не знаю. И, поскольку я тут единственный человек, у которого было полвека на размышления, полагаю, что этого не знает никто.

Он снова стал смотреть на реку.

— Хотите — расскажу с начала?

— Хочу.

— Хочу, — сказал Морозов. — Только прежде уговоримся об одном.

— Об чём же?

— Я буду проверять всё, что вы скажете, — сказал Морозов. — Фамилии, даты, места. Я поеду в архив, я запрошу списки. Не оттого, что не верю в