Особые предметы - Александр Фрост

В конце было приписано другое, и вот из-за этого Морозов и перечитывал.

«А ещё, Александръ Петровичъ, доложу вамъ: заходила ко мнѣ Степанида Луконина. Спрашивала, живы ли вы и не воюете ли. Я сказалъ, что служите въ Москвѣ. Она сказала: ну и хорошо, и ушла. А черезъ недѣлю прислала ко мнѣ мальчишку съ узелкомъ — тамъ носки шерстяные, двѣ пары, и записка вамъ. Записку прилагаю».

Записка была вложена — четвертушка серой бумаги, крупным неровным почерком, без обращения и без подписи:

«Носки шерстяныя. На войну не ходи, тебѣ не за что».

Морозов сложил её и убрал в тетрадь, туда же, где лежали две костяные пуговицы.

Восемнадцатого сентября пришёл ответ из департамента.

Пересветов вызвал его и подал бумагу молча.

Морозов прочёл её дважды.

Департамент полиции уведомлял, что акт медицинского освидетельствования чиновника для поручений Морозова А. П. с приложениями получен и рассмотрен.

Что расхождение по особой примете отмечено.

Что представленные освидетельствованным документы о порядке записи примет в паспортных книжках волостных правлений приняты во внимание и переданы в надлежащее отделение для соображения при пересмотре правил.

И что, ввиду обстоятельств военного времени, дальнейшая проверка сведений о личности означенного чиновника откладывается впредь до особого распоряжения.

— Отложено, — сказал Пересветов. — Не прекращено.

— Не прекращено, — согласился Морозов.

— Александр Петрович. Я вам вот что скажу, и вы это запомните. — Начальник отделения снял очки. — Я двадцать девять лет служу. Бумаги, отложенные впредь до особого распоряжения, лежат годами, а после кто-нибудь их достаёт. И достают их всегда не сами по себе, а тогда, когда человек кому-нибудь помешает.

— Знаю.

— Стало быть, вам теперь надо прожить всю оставшуюся службу так, чтобы не помешать никому.

— Это невозможно, — сказал Морозов.

— Невозможно, — согласился Пересветов. — Вот и я о том.

Осенью Морозов сделал ещё одну вещь, которая к службе не относилась.

Он выправил себе, на всякий случай, второй комплект того, что мог выправить законно.

Не паспорт — паспорта он себе делать не стал бы ни при каких обстоятельствах. А послужные копии, справки, свидетельства о командировках, копию акта освидетельствования — всё, что удостоверяло, что чиновник Морозов существует, служит и осмотрен врачом.

Он сложил это в отдельную папку и держал дома.

Логика была простая и, если вдуматься, невесёлая: человека, у которого при обыске найдут одну бумагу, заподозрят. Человека, у которого найдут двадцать законных бумаг, скорее сочтут педантом.

Двадцать четвёртого сентября Морозов написал два письма.

Первое — в Тюмень, Свищову: коротко, о том, что здоров, служит, приехать до весны не обещает, но постарается.

Второе — в Петроград, Штейну.

Он писал его час и написал не о деле.

Он спрашивал у старого прозектора о том, чего не мог спросить ни у кого другого: бывает ли, чтобы у человека рубец от ожога со временем свёлся до полной незаметности. И, если бывает, при каких условиях, в каком возрасте и как часто.

Ответ пришёл через две недели, на четверти листа, знакомым сердитым почерком:

«Морозовъ.

Не бываетъ. Рубецъ отъ ожога въ три вершка не исчезаетъ никогда, а дѣлается со временемъ блѣднѣе и мягче, но остаётся видимъ и на ощупь.

Ежели Вамъ это нужно для дѣла — сообщите обстоятельства, я напишу заключеніе.

Ежели для себя — не спрашивайте болѣе. Я старъ и не люблю вопросовъ, на которые нельзя отвѣтить, не вредя тому, кто спрашиваетъ.

Ш.»

Морозов сжёг это письмо — второе за два года, которое сжёг; первым было письмо Свешникова.

И, глядя, как оно горит, подумал, что старый прозектор понял всё с одной фразы и сделал единственно верное: ответил прямо и запретил спрашивать дальше.

Так поступают не осторожные люди. Так поступают те, кто хочет уберечь и знает, что защитить не может.

В сентябре пришла ещё одна бумага, о которой Морозов после вспоминал.

Из Тобольского губернского правления — ответ на запрос, посланный им из Тюмени в июне: о лицах, состоявших чиновниками по особым поручениям при генерал-губернаторе Западной Сибири в 1860–1865 годах.

Список был на трёх листах, двадцать девять фамилий.

Фамилия, названная ему Иваном Ивановичем на крыльце дома у Туры, в списке значилась.

Против неё стояло: «состоялъ съ 1861 по 1865 г., уволенъ по прошенію».

И — в графе о дальнейшей судьбе, куда правление добросовестно вписало то, что знало: «свѣдѣній не имѣется».

Морозов сличил даты. Всё сходилось: возраст, годы службы, командировка в степь.

Это не доказывало ничего. Человек, полтораста лет живущий под чужими именами, вполне мог взять себе биографию чиновника, действительно служившего и действительно пропавшего из виду.

Но не сходиться оно тоже перестало.

Дело Лямина слушалось в октябре.

Суд, заваленный военными делами, разобрал его за час. Побег с каторги, проживание по подложному виду. Возвращение для отбытия неотбытого срока с прибавкой двух лет.

Морозов был вызван как производивший дознание и показал то, что написал в заключении, слово в слово, включая абзац о торговле паспортами.

Председательствующий выслушал этот абзац и заметил, что он к настоящему делу не относится.

Лямина увели.

Он обернулся в дверях и нашёл глазами Морозова, и Морозов ответил на этот взгляд, потому что отвернуться было бы подлостью.

Отдельное производство о торговле паспортами покойных лиц, выделенное по его настоянию, было заведено в августе и приостановлено в декабре за неустановлением виновных.

Марфа Ивановна Лямина осталась в Москве и до конца года служила конторщицей у купца Асташева.

А двадцатого октября, разбирая накопившуюся частную почту, Морозов нашёл среди писем конверт из плотной бумаги верже.

Без марки. Ровный учёный почерк без всякого форса.

Внутри — половина листа.

«Александръ Петровичъ.

Я слышалъ о Вашемъ освидѣтельствованіи. Способъ, которымъ Вы изъ него вышли, доставилъ мнѣ большое удовольствіе: за полтораста лѣтъ я перепробовалъ многое, но защищаться отъ провѣрки примѣтъ при помощи выписки изъ волостной книги мнѣ въ голову не приходило. Приму къ свѣдѣнію.

Теперь о дѣлѣ.

Начавшаяся война отмѣняетъ мои сроки. Я полагалъ показать Вамъ мѣсто черезъ годъ или два, посмотрѣвъ, какъ Вы себя поведёте. Смотрѣть я уже не буду: обстоятельства перемѣнились, и перемѣнились такъ, что откладывать нельзя.

За минувшій мѣсяцъ у меня изъ сорока одного предмета не стало трёхъ.

Кто ихъ взялъ — я не знаю. Это первый разъ за одиннадцать лѣтъ, когда я чего-то не знаю о собственномъ хозяйствѣ, и, признаться, я къ