Сорок одно, не установлено - Александр Фрост

— И это записываю, — сказал Морозов и внёс строку в список во всех четырёх экземплярах.

Оставалось решить главное, и решали это три дня, вчетвером: Морозов, Кранц, Свищов и — на третий день — Свешников, приехавший по просьбе Морозова.

Положение было такое.

Дом содержать нужно: одиннадцать человек, из них девять таких, которым идти некуда.

Деньги есть: двести двенадцать тысяч, и по нынешним временам их хватило бы надолго, если бы не одно обстоятельство.

— Их не хватит, — сказал Свешников.

— Отчего?

— Оттого, что будет дальше, — сказал ротмистр, и все трое посмотрели на него. — Господа, я жандарм, и я вам скажу то, чего не скажу в бумаге. В стране будет худо, и худо будет скоро.

— Отчего вы так полагаете?

— Оттого, что я третий год читаю доносы, — сказал Свешников. — Я вам приведу одну цифру. В четырнадцатом году у меня было в производстве сто сорок доносов, и в ста тридцати сосед писал на соседа за корову. Нынче их четыреста, и в двухстах пятидесяти пишут на начальство.

Он помолчал.

— Когда в стране начинают писать на начальство, а не на соседа, — это конец. Я не знаю, когда и как. Я знаю, что деньги в банках в такое время делаются бумагой.

Морозов слушал и молчал.

Он знал, когда и как, и с точностью до месяцев.

И это было первое собрание за четыре года, на котором он мог бы сказать вслух — и, как выяснилось, впервые не хотел молчать.

— Лавр Никитич прав, — сказал он. — И я скажу больше.

Все трое повернулись.

— Я полагаю, что перемена будет весной, — сказал Морозов. — И полагаю, что она будет не такая, какой её ждут: не смена министров, а всё сразу.

— Откуда вы это берёте? — спросил Кранц.

— Из того же, из чего Лавр Никитич, — сказал Морозов. — Из бумаг и из очередей.

Это была ложь ровно наполовину, и он сказал её твёрдо.

— И оттого предлагаю следующее.

Возражал Кранц, и возражал резонно.

— Александр Петрович, вы предлагаете сняться с места и перевезти девять больных людей за двести вёрст, основываясь на том, что ротмистр читает доносы, а вы читаете очереди.

— Именно так.

— А ежели вы оба ошибаетесь? Ежели ничего не будет?

— Тогда мы будем жить в городе вместо усадьбы, — сказал Морозов. — И потеряем на переезде тысяч десять.

— А ежели вы правы?

— А ежели мы правы, — сказал Морозов, — то через год-полтора эта усадьба будет стоять в двадцати верстах от станции, полная непонятных людей, при девяти жильцах без документов, при иностранном докторе и при двухстах тысячах, которых к тому времени уже не будет.

Кранц долго молчал.

— Я, — сказал он наконец, — в девятьсот пятом году точно так же спорил с одним человеком, который советовал мне уехать из Петербурга. Я остался и через год лишился места.

Он снял очки.

— Что вы предлагаете?

Морозов предложил три вещи.

Первое: снять деньги из банков и обратить в то, что не делается бумагой, — в землю, в хлеб, в скот и в строения. Не всё: тысяч сто пятьдесят.

Второе: перевести дом.

— Куда? — спросил Кранц.

— Ближе к дороге, — сказал Морозов. — Здесь двадцать вёрст от станции и семь от деревни. Покуда есть хозяйство и деньги, это удобно. А когда начнётся — усадьба в стороне, полная непонятных людей, с забором и собаками, будет первым местом, куда придут.

— И куда же?

— В город, — сказал Морозов. — В большой, новый, где никто никого не знает и где всякий человек приезжий.

Он положил на стол карту, привезённую из Москвы.

— Ново-Николаевск.

Кранц наклонился над картой.

Город стоял на Оби, на пересечении реки и Сибирской дороги, и был он новый — заложен в девяносто третьем году при постройке моста, и за двадцать три года из посёлка в семьсот душ вырос в город на семьдесят тысяч.

— Отчего именно он?

— По четырём причинам, — сказал Морозов. — Первая: он растёт. В таком городе никто не спрашивает, откуда вы взялись, потому что все взялись откуда-нибудь. Вторая: он на дороге — а в такие времена важно, чтобы можно было уехать. Третья: он на реке, стало быть, с хлебом. И четвёртая.

— Какая?

— Он в двухстах верстах от Сивой Могилы, — сказал Морозов.

Оставалось четвёртое, и его Морозов поставил последним.

— И ещё одно, — сказал он. — О жильцах.

Все трое посмотрели.

— Он девять лет собирал их и содержал, — сказал Морозов. — И девять лет решал за них. Я предлагаю в этот раз спросить.

— О чём? — сказал Кранц.

— О переезде, — сказал Морозов. — Мы вчетвером сидим третий день и решаем, куда их везти. А их девять человек, и они взрослые люди.

— Александр Петрович, — сказал доктор, — двое из них не в состоянии решать. Устинья не говорит вовсе. Старик из Вологды путается.

— Тогда объясните им семерым, — сказал Морозов. — И объясните честно: что денег хватит на столько-то, что в стране будет худо, что мы полагаем ехать и что всякий, кто не желает, получит свою долю и волен идти куда хочет.

— И половина уйдёт.

— И половина уйдёт, — согласился Морозов. — И это будет их выбор, а не наш.

Спрашивали на другой день, за общим столом.

Кранц объяснил положение — сухо, по пунктам, как объясняет врач.

Слушали молча.

А после часовщик Зырянов, сорока двух лет, сказал:

— А чего тут решать? Мы, барин, восемь лет тут живём. Куда вы, туда и мы.

— Аким Петрович, — сказал Морозов. — Вы можете уйти. У вас ремесло, вы часовщик, вас всякий город возьмёт.

— Могу, — сказал Зырянов. — А только я, Александр Петрович, тридцать три года прожил среди людей, которые меня за порченого держали. И восемь лет — среди тех, кто нет.

Он пожал плечами.

— Я считать умею.

Из девяти уходить не захотел ни один.

Разъехались они седьмого ноября.

Кранц оставался при доме до весны — переезжать зимой с девятью больными людьми было нельзя.

Свищов брался готовить место: ехать в Ново-Николаевск, покупать дом и обращать