Сорок одно, не установлено - Александр Фрост

Свешников обещал прикрыть перевод по своей части и, помимо того, сказал Морозову наедине одну вещь:

— Александр Петрович. Я в марте подаю прошение о переводе в Ново-Николаевск. Там при управлении есть вакансия.

— Отчего?

— Оттого, что я четвёртый год гляжу, как вы это тянете один, — сказал ротмистр. — И оттого, что мне сорок два года и я хочу хоть раз в жизни быть при деле, а не при доносах.

А Морозов вернулся в Москву.

Он вернулся четырнадцатого ноября, отработал ноябрь и декабрь и в январе семнадцатого года подал Пересветову прошение о переводе.

Начальник отделения прочёл его и долго молчал.

— Ново-Николаевск, — сказал он. — Александр Петрович, вы соображаете, что это такое? Это за две тысячи вёрст, и это уездный город.

— Он не уездный, — сказал Морозов. — Он безуездный, и в нём семьдесят тысяч душ, а сыскного отделения нет вовсе.

— Тем более. Вы поедете из московского отделения — в город, где ничего нет.

— Оттого и поеду, — сказал Морозов. — Аркадий Ильич, там нет ничего, и оттого там всё можно завести правильно.

Пересветов снял очки.

— Знаете, что я вам скажу? — проговорил он. — Я четыре года смотрел, как вы работаете, и всякий раз убеждался, что вы человек не отсюда.

Морозов промолчал.

— Не в дурном смысле, — сказал Пересветов. — В том смысле, что вы всё делаете так, как будто есть какой-то другой порядок, где так и надо. И у нас это выглядело чудачеством. А там, может, и приживётся.

Он придвинул бумагу.

— Я вам подпишу. И, Александр Петрович, скажу напоследок то, чего не говорил.

— Слушаю.

— За четыре года вы у меня раскрыли одиннадцать дел, которые до вас лежали. Вы написали пять записок, из которых по одной, кажется, что-то вышло. Вы четыре раза ездили за свой счёт по делам, которых у нас в производстве не было.

Он поставил подпись.

— И я так и не понял, кто вы такой. И, знаете, мне это нынче безразлично.

Морозов выехал из Москвы двенадцатого февраля тысяча девятьсот семнадцатого года.

Провожали трое: Бекетов, Гвоздёв и Пересветов, приехавший на вокзал сам.

Штейну и Дроботову он написал в январе.

Дроботов ответил через три недели, на четырёх страницах полууставом: что в Петрограде худо с хлебом, что стоят с ночи, что в отделении из прежних осталось четверо и что его превосходительство Вельяминов в декабре подал в отставку по болезни.

В конце было приписано:

«А что вы, Александръ Петровичъ, въ Сибирь ѣдете — такъ я вамъ скажу: правильно. У насъ тутъ нынче такое, что кто можетъ — уѣзжай».

Штейн ответил на четвертушке, как всегда.

«Морозовъ.

Ново-Николаевскъ. Отлично: тамъ, по крайней мѣрѣ, нѣтъ прозекторской, и Вамъ придётся завести её самому.

Микроскопъ мой не продавайте.

Ш.»

Бекетов подал ему запечатанный конверт.

— Прошение о переводе, — сказал он. — Подано. Вакансия при вас будет к лету.

— Аполлинарий Львович.

— Не спорьте, — сказал Бекетов. — Мы это уже проходили в Петербурге.

Гвоздёв стоял, мял шапку и наконец сказал:

— Ваше высокоблагородие, я бы тоже поехал.

— Спиридон Афанасьевич, вам пятьдесят четыре года.

— Пятьдесят пять, — сказал надзиратель. — А только я вам, Александр Петрович, вот что скажу. Я тридцать три года служу. При вас я четыре года ходил ногами и в первый раз знал, зачем.

Поезд отошёл в семь часов сорок минут вечера.

Морозов сидел у окна и смотрел, как уходит Москва — второй город, который он оставлял в этом веке.

В чемодане у него лежали: тетрадь, две костяных пуговицы, выписка из дневника горного инженера, микроскоп Штейна, четвёртый список сорока восьми предметов, тонкая тетрадь в девятнадцать страниц с сорока одним «не установлено» — и медная бляха Кузьминых, принятая на хранение по расписке.

До Ново-Николаевска было четверо суток пути.

До того дня, когда в Петрограде всё переменится, оставалось семнадцать.