Человек со шрифтом - Александр Фрост

Последняя цифра была новой.

Мошенничество в девятнадцатом и двадцатом годах почти не встречалось: мошенник живёт там, где есть торговля, договор и доверие.

К двадцать второму году всё три появились разом.

Чистка началась в апреле.

Она называлась проверкой личного состава и проводилась во всех советских учреждениях города по общему распоряжению.

Порядок был такой.

Всякий служащий заполнял анкету: происхождение, образование, где служил до семнадцатого года, где с семнадцатого по двадцатый, состоял ли в партиях, был ли под судом, кто родственники.

После анкету проверяла комиссия.

Комиссия состояла из трёх человек: от губернского комитета, от рабочих и от самого учреждения.

Морозов заполнил анкету двенадцатого апреля и заполнил её так, как заполнял всякую бумагу десять лет: полностью и без утайки.

Он написал: происхождение — из обер-офицерских детей.

Образование — уездное училище.

До семнадцатого года — на государственной службе по сыскной части в Петербурге и в Москве, в чинах.

С марта семнадцатого — в милиции по назначению городского комитета.

С декабря семнадцатого по май восемнадцатого — при советской власти.

С мая восемнадцатого по декабрь девятнадцатого — при власти Временного Сибирского правительства и адмирала Колчака, заведующим розыскным отделением.

С декабря девятнадцатого — в советской милиции.

Он перечитал написанное и понял, что по этой анкете его вычистят непременно.

Он и вправду был тем, кого в двадцать третьем году вычищали в первую очередь: бывший чиновник царской полиции, служивший при белых, происхождением не рабочий и не крестьянин, беспартийный, пятидесяти трёх лет.

Он подал анкету и стал работать дальше, потому что ничего иного делать не умел.

Впрочем, одно он сделал, и сделал в тот же вечер.

Он привёл в порядок дела.

Не для комиссии: по каждому незаконченному производству он написал справку на одном листе — где стоит, что установлено, что осталось сделать.

Таких листов вышло сорок один.

Он делал это уже трижды за одиннадцать лет: в мае восемнадцатого, в декабре девятнадцатого и теперь.

И записал:

«Въ третій разъ пишу сорокъ одну справку на случай, что меня не станетъ.

Первые два раза причиною была власть, а нынѣ анкета.

Разница та, что въ восемнадцатомъ и девятнадцатомъ я полагалъ, что меня могутъ разстрѣлять, а нынче полагаю, что меня могутъ уволить.

Сіе, признаться, легче».

Вызвали его двадцатого апреля.

Комиссия заседала в бывшем купеческом доме на Красном проспекте, в комнате с плюшевыми портьерами, которые не успели снять.

Их было трое.

Председатель — человек лет тридцати пяти из губернского комитета, по фамилии Мезенцев.

Второй — рабочий с мельницы, немолодой, молчавший всё заседание.

И третий — от милиции, начальник отдела кадров, человек, которого Морозов знал по службе и который смотрел в стол.

Мезенцев читал анкету восемь минут.

— Морозов Александр Петрович, — сказал он наконец. — Двадцать шесть лет по сыскной части.

— Двадцать шесть, — сказал Морозов.

— Из них четыре при царе, два при Временном, полтора при Колчаке и три с половиной при нас.

— Так точно.

— И вы полагаете, что при таком послужном списке вас можно оставить на должности заведующего уголовным розыском?

Морозов ответил не сразу.

— Я полагаю, — сказал он, — что это решаете вы, а не я.

— А если бы решали вы?

— Тогда я бы посмотрел не список, а дела.

Заседание продолжалось час с четвертью.

Мезенцев спрашивал по анкете, пункт за пунктом, и спрашивал не грубо, а въедливо.

Отчего пошёл в полицию.

Что делал при Колчаке.

Отчего не уехал с отступавшими в девятнадцатом.

Морозов отвечал на всё.

На последний вопрос он ответил так:

— Оттого, что мне было куда идти утром двадцать шестого мая восемнадцатого года и двадцать девятого декабря девятнадцатого. Я в оба дня пришёл в отделение и открыл шкаф.

— И вам было всё равно, чья власть?

— Нет, — сказал Морозов.

Мезенцев поднял глаза.

— А как же?

— Мне было не всё равно, — сказал Морозов. — Я вам отвечу прямо, потому что иначе вы мне не поверите. При всякой власти я делал одно и то же, и всякий раз это было нужно людям, которых грабили и убивали. А что я об этих властях думал — это моё дело, и я об этом не писал и не говорил.

— И сейчас не скажете?

— И сейчас не скажу.

Мезенцев помолчал.

— Отчего?

— Оттого, что вы меня об этом спрашиваете, имея надо мной власть, — сказал Морозов. — А в таком положении всякий ответ есть либо угодничество, либо вызов. И то и другое неправда.

Рабочий с мельницы впервые за час поднял голову.

Потом решение объявили двадцать седьмого апреля, и было оно такое.

Морозова Александра Петровича на службе оставить, в должности понизить: с заведующего отделом — на должность старшего инспектора того же отдела.

Заведующим назначить Шумского Ивана Никитича, двадцати пяти лет, члена партии с двадцатого года.

Из отдела в ту чистку вычистили троих.

Первый — агент, взятый в двадцатом, о котором выяснилось, что он в девятнадцатом служил в колчаковской контрразведке писарем и в анкете этого не указал.

Второй — делопроизводитель, у которого отец до семнадцатого года держал лавку; он тоже не указал.

Третий — молодой милиционер, о котором выяснилось, что он в двадцать первом году был осуждён за самогоноварение и наказание отбыл.

Морозов отметил про себя, что вычистили не тех, у кого прошлое было хуже, а тех, кто его скрыл.

И записал:

«Изъ троихъ ни одинъ не вычищенъ за то, что онъ дѣлалъ.

Всѣ трое вычищены за то, что не написали.

Сіе я полагаю правильнымъ, ибо всякое учрежденіе держится на томъ, что человѣкъ говоритъ о себѣ правду, — а кто солгалъ въ анкетѣ, тотъ солжётъ и въ протоколѣ».

Морозов прочёл выписку и первое, что подумал, — что это разумно.

Второе — что Шумский шесть лет при нём и что дело он знает.

А третье он записал в тетради вечером:

«Меня понизили и оставили.

Сіе есть лучшее, на что я могъ разсчитывать, и я сіе полагаю справедливымъ.

Человѣка съ моей анкетой не слѣдуетъ держать во главѣ.

А работать ему слѣдуетъ, покуда онъ работаетъ».

Отдел принял это по-разному, и Морозов отметил, кто как.

Мария Игнатьевна — ей шёл тридцать восьмой год, и она служила седьмой — сказала одно:

— Александр Петрович,