Человек со шрифтом - Александр Фрост

— Как прежде.

— Ну и довольно.

Двое молодых, взятых в двадцать втором, не сказали ничего и, по всей видимости, сочли назначение Шумского естественным: тот был двадцати пяти лет, член партии, и говорил на том языке, на котором в двадцать третьем году говорили начальники.

А трое старых — из тех, кто пришёл при Клементьеве и при Гурьеве, — приняли скверно.

Один, бывший милиционер с восемнадцатого года, пришёл к Морозову и сказал:

— Это несправедливо.

— Это правильно, — сказал Морозов.

— Как же правильно, ежели вы двадцать шесть лет...

— Оттого и правильно, — сказал Морозов. — Двадцать шесть лет, из них четыре при царе и полтора при Колчаке. Я на их месте поступил бы так же.

Шумский пришёл к нему в тот же вечер, домой, и был бледен.

— Александр Петрович. Я отказался.

— От чего?

— От назначения, — сказал он. — Я сказал, что не могу заведовать при вас.

Морозов посадил его и налил чаю.

— Иван Никитич. Вы это сказали кому?

— Мезенцеву.

— И что он ответил?

— Он сказал: не вам решать.

— Он прав, — сказал Морозов.

Шумский посмотрел на него.

— Александр Петрович, я при вас шесть лет. Я у вас всему выучился. Я не могу...

— Можете, — сказал Морозов. — И примете, и заведовать будете, и через год станете лучше меня в половине дел.

— В какой половине?

— В той, где надо разговаривать с начальством, — сказал Морозов. — В этом я за десять лет так и не выучился.

Он придвинул чашку.

— А теперь слушайте. Ежели вы откажетесь, назначат чужого. И тогда через полгода в этом отделе не будет ни картотеки, ни порядка, ни людей.

Дело о фальшивых червонцах он вёл с апреля и вёл его уже старшим инспектором.

Перемену в жалованье он отметил в тетради и отметил без всякой горечи: тридцать один рубль вместо сорока двух.

При червонных ценах двадцать третьего года это означало, что он стал жить хуже примерно на пуд муки в месяц.

Он и прежде жил небогато.

Квартира — две комнаты в доме на Кузнецкой, где он жил седьмой год. Обстановка — та, что была при въезде, и купленный в двадцать втором году стол.

Из своего у него к пятьдесят третьему году было: тетради за одиннадцать лет, микроскоп Штейна, две костяные пуговицы, пачка писем и книги, купленные за эти годы поштучно, — сорок один том.

Он сосчитал их как-то вечером и записал:

«Сорокъ одна книга за одиннадцать лѣтъ. По четыре въ годъ.

Въ той жизни у меня было ихъ, я полагаю, тысячи двѣ, и я не помню ни одной».

Перемена эта на работе сказалась мало, и Морозов после отметил, что не сказалась вовсе: Шумский подписывал то, что прежде подписывал он, и приходил советоваться по всякому делу.

Прежде розыска Морозов сделал то, что делал в начале всякого дела нового для себя рода: выучил предмет.

Он не вёл до сих пор ни одного дела о фальшивых деньгах, и это было единственное из крупных, чего он за одиннадцать лет в этом веке не касался.

Он взялся за это по-своему.

Достал через Лунёва два руководства по типографскому делу, за девятьсот шестой и девятьсот двенадцатый годы, и просидел над ними неделю.

Выучил, чем литография отличается от цинкографии и обе — от высокой печати.

Съездил в городскую типографию и попросил показать, как травят клише: стоял два часа и смотрел.

И записал себе итог на четырёх листах, а в конце — вывод, который после и оказался верным:

«Червонецъ печатается высокою печатью съ травлёнаго клише.

Чтобы его сдѣлать, надобны три вещи: клише, станокъ и бумага.

Клише можетъ вырѣзать одинъ человѣкъ у себя дома, потративъ полгода.

Станокъ дома не поставишь: онъ въ полтора пуда и его слышно.

А бумагу не сдѣлаешь вовсе — её надо взять.

Изъ трёхъ искать надлежитъ бумагу».

Он записал это в апреле — и вернулся к этой записи только в июле, потеряв три месяца на приметы.

К маю у него было следующее.

Фальшивых червонцев за март и апрель обнаружено двадцать девять.

Все — одного достоинства, все — с одного клише.

Места обнаружения: государственный банк — четыре, сберегательная касса — две, базар — одиннадцать, лавки — восемь, прочие — четыре.

Морозов нанёс это на план города и посмотрел.

Все двадцать девять всплыли в пределах трёх кварталов от Ярмарочной площади.

Это значило немного: базар был местом, где в двадцать третьем году проходили все деньги города.

А потом он сделал то, что за десять лет вошло у него в привычку: посмотрел не туда, где нашли, а туда, где не нашли.

Ни одной фальшивой не поступило из железнодорожных касс.

Ни одной — с пристани.

То есть их не сбывали приезжим.

Морозов записал:

«Фальшивыя расходятся только въ городѣ и только среди тѣхъ, кто торгуетъ ежедневно.

Приѣзжимъ не даютъ.

Изъ чего слѣдуетъ, что сбытчикъ боится одного: чтобы бумажка не уѣхала туда, гдѣ её станутъ разглядывать дольше».

Сбытчика ждали три недели и взяли не поиском, а порядком, заведённым в апреле.

Порядок был такой.

Морозов составил для лавочников, кассиров и артельщиков листок — на четвертушке, с шестью признаками, по которым отличается поддельная бумажка.

Признаки он изложил так, чтобы их мог применить человек, у которого нет ни лупы, ни настоящего образца под рукой: толще на ощупь, нет водяного знака на просвет, сетка в двух местах прерывается, на обороте царапина.

Листков отпечатали четыреста и раздали по лавкам, кассам и артелям.

И к каждому приложили три строки:

«Ежели таковая бумажка вамъ предъявлена — не задерживайте предъявителя и не поднимайте шума.

Возьмите её, дайте сдачи и запомните человѣка.

Сообщите въ отдѣлъ немедля».

Морозов после считал последние три строки главным в этом деле.

— Отчего не задерживать? — спросил его Шумский.

— Оттого, что лавочник задержит и упустит, — сказал Морозов. — А ежели упустит, тот в этой лавке больше не появится, и мы потеряем единственное место, где он бывает.

Сбытчика взяли шестнадцатого мая.

Взяли просто: на базаре, при размене, с шестью бумажками в кармане.

Это был человек лет двадцати восьми по фамилии Чуркин, известный отделу по трём прежним делам о карманных кражах.

Он сознался на другой день.

Он сознался в том, что сбывал, и назвал