Человек со шрифтом - Александр Фрост

— Как?

— Что ежели бы не вы записали в марте, что я сам про шрифт сказал, — сидеть бы мне не пять суток, — проговорил Лунёв. — Мне это следователь читал. Он сказал: вот, у вас в деле есть бумага, что вы сами про шрифт сообщили за два месяца.

Он помолчал.

— Я, Александр Петрович, тогда не понимал, зачем просил вас записать. А нынче понял.

Дальше искали человека с больной правой рукой.

Это был признак, с которым за десять лет Морозов работал трижды и всякий раз считал его лучшим из всех: увечье не спрячешь и не переменишь.

Круг определился за неделю.

И здесь Шумский сделал то, чего Морозов за одиннадцать лет не сделал ни разу и о чём после написал в тетради с уважением.

Он никого не вызывал.

Он рассудил так: человек, которого вызывают в уголовный розыск посмотреть руки, догадается о причине в тот же час, и если он тот самый — исчезнет.

Оттого он послал двоих в четыре типографии под видом проверки по трудовой части: списки, разряды, ставки.

Проверяющий разговаривал со всяким работником по одной минуте и требовал расписаться в ведомости.

Расписывались все — при нём, за столом, у него на глазах.

Тому, у кого с правой рукой неладно, расписаться и не показать этого нельзя.

Морозов, услышав об этом, сказал:

— Иван Никитич, этого я не придумал бы.

— Отчего?

— Оттого, что я одиннадцать лет думаю, как посмотреть. А вы подумали, как заставить показать самому.

Печатников и наборщиков в городе было сорок три, и всех сорока трёх Шумский с людьми проверили за десять дней — не по приметам, а просто: у всякого посмотрели руки.

Больная рука нашлась у одного.

Печатник городской типографии, человек пятидесяти одного года, у которого правая кисть была искалечена машиной в девятьсот девятом году: недоставало двух пальцев.

Его проверили и отбросили за три дня: он в апреле и мае лежал в больнице с воспалением лёгких и выйти не мог.

И тогда Морозов, которого к делу не допускали и с которым Шумский по-прежнему советовался, сказал:

— Иван Никитич. Мы ищем не там.

— Отчего?

— Оттого, что человек с рукой в кармане — это не обязательно увечье, — сказал Морозов. — Это может быть и другое.

— Что?

— Ожог, — сказал Морозов. — Или кислота.

Он придвинул лист.

— Иван Никитич, вспомните, чем травят клише.

Шумский поднял голову.

— Кислотой.

— Кислотой, — сказал Морозов. — А человек, который травит клише сам, без мастерской и без вытяжки, — а он именно так и делает, потому что мастерской у него нет, — рано или поздно обжигает руки.

Он положил перо.

— И вот теперь вопрос: где в этом городе можно достать азотную кислоту в таком количестве?

Кислоту искали три недели.

И это была последняя версия, которую Морозов предложил Шумскому, покуда оставался отстранённым; после неё он на два месяца замолчал.

Он замолчал нарочно и записал, отчего.

«Я за три мѣсяца предложилъ двѣ версіи, и обѣ рухнули.

По первой едва не осудили Лунёва.

По второй пять дней держали фотографа, который ни при чёмъ.

Изъ чего слѣдуетъ, что я работаю худо, и худо по причинѣ, которую слѣдуетъ назвать прямо: я отстранёнъ и оттого строю на томъ, что мнѣ приносятъ, а не на томъ, что видѣлъ самъ.

Слѣдователь, работающій по чужимъ протоколамъ, дѣлается человѣкомъ, который угадываетъ.

А угадывать въ нашемъ дѣлѣ значитъ сажать невиновныхъ».

Мест оказалось немного: аптеки, аптекарские склады, две лаборатории — при больнице и при реальном училище, — фотографические заведения и мастерские, где золотят и травят.

Всего девятнадцать.

Шумский обошёл их все и в семнадцати не нашёл ничего.

А в двух нашёл записи о продаже — законной, по книгам, с указанием покупателя.

Первый покупатель оказался зубным врачом.

Второй — фотографом с Барнаульской по фамилии Гродский, бравшим кислоту с двадцать второго года по нескольку фунтов в квартал.

Фотограф для травления клише подходил идеально.

Он работал с химией. Он имел тёмную комнату. Он умел обращаться с изображением, и — это Шумский установил на второй день — он до четырнадцатого года служил в фотоцинкографии, то есть в том самом производстве, где делают печатные клише с рисунков.

Его проверили и взяли восемнадцатого июля.

Он оказался ни при чём.

Кислоту он покупал для дела, тратил на дело, и всё, что у него нашли, относилось к фотографии.

Правая рука у него была здоровая.

Морозов, узнав об этом, записал:

«Вторая версія рухнула. Записываю сіе затѣмъ, что первую рухнувшую версію я построилъ самъ и едва не погубилъ человѣка.

А вторую построилъ тоже я».

Перелом дала бумага.

Он вернулся к ней в конце июля — к самой первой фальшивке, лежавшей у него в деле с марта.

Бумага была толще настоящей и без водяного знака.

За четыре месяца её осматривали трижды и всякий раз отмечали одно: обыкновенная, писчая, хорошего сорта.

Морозов взял её и поехал к Лунёву в типографию.

— Егор Фомич. Я к вам за тем же, за чем в марте, и на этот раз с разрешения.

— Спрашивайте.

— Что это за бумага?

Лунёв взял, посмотрел на свет, помял между пальцами и понюхал.

— Это не писчая, — сказал он.

— А какая?

— Это, Александр Петрович, документная, — сказал он. — Мы на такой печатаем бланки строгого счёта: справки, удостоверения, накладные.

— Её продают?

— Нет, — сказал Лунёв. — Её отпускают по нарядам, в типографии, и она на учёте. У нас за всякий лист расписываются.

Морозов положил бумажку.

— Егор Фомич. А сколько в городе мест, куда её отпускают?

— Четыре типографии, — сказал наборщик. — И ещё две конторы, где печатают бланки на машинке: губфинотдел и железная дорога.

Бумагу проверяли двенадцать дней.

Работа эта была та самая, какую Морозов любил и какой за одиннадцать лет сделал больше всего: сличение бумаг в четырёх учреждениях.

Он не мог в ней участвовать и потому объяснил Шумскому порядок на словах.

— Иван Никитич, считайте не то, сколько израсходовано. Считайте, сколько списано в брак.

— Отчего?

— Оттого, что израсходованное подтверждается готовой продукцией, — сказал Морозов. — А брак подтверждается только словом того, кто его списал.

Он придвинул лист.

— И ещё: возьмите норму. Всякое производство имеет обычный процент брака. Ежели в одном месте