Кладбище парусников - Игорь Алмазов

Первым к нам подошёл придворный в красном, со звездой на груди, и осведомился у Муравьёва по-французски, холодно ли в Кронштадте. Муравьёв ответил, что зимой холодно. Придворный сказал, что так он и полагал, поклонился и отошёл.

Вторым подошёл человек в тёмном платье, не придворного покроя, поклонился коротко и заговорил по-английски. Английский у него был быстрый и с носовым выговором, какого я в Портсмуте не слыхал. Он назвался и сказал, что из Балтимора, а дела ведёт здесь третий год.

Я понимал его с трудом и половину брал по смыслу.

— У вас длинный переход, — сказал он. — Люди на таком переходе портятся. Если понадобятся руки на обратный путь, скажите: я поставлю сколько угодно — и дешевле, чем вам обойдётся мёртвый матрос.

— У нас команда полная, — сказал я.

— Полная сегодня, — сказал он, ничуть не обидевшись, и пошёл вдоль стены к Филатову.

Тот выслушал его до конца, глядя мимо него, и один раз качнул головой. Купец поклонился и ушёл в другой конец передней.

Старуха в чёрном шёлке с лорнетом на длинной ручке разглядывала меня дольше всех. Сперва — лицо, потом — мундир. Руки я, как велел Новицкий, держал за спиной, и она обошла меня сбоку, чтобы их увидеть. На руках лорнет задержался. Руки у меня были красные, с трещинами на костяшках, а кожа на пальцах шелушилась от уксуса и щёлока, которыми я мыл их по двадцать раз на дню. Среди здешних людей таких рук не было ни у кого. Старуха повернулась к Лангсдорфу и спросила его о чём-то, кивнув на меня подбородком. Лангсдорф ответил коротко и, отвечая, посмотрел на меня. Из его ответа я разобрал одно слово — «хирург». Она ещё раз поглядела на мои руки и опустила лорнет.

Лангсдорф, отойдя от неё, подошёл ко мне и спросил по-латыни, негромко, привёз ли я.

— При мне, — сказал я и тронул сукно на груди.

Больше он ничего не спросил и пошёл обратно к капитану.

Делать мне было нечего, и я стал смотреть на людей.

У окна пожилой господин в лентах держался за спинку стула. Стоял он на внешнем ребре правой стопы, и туфлю над большим пальцем ему разрезали, чтобы не давила на шишку. Подагра, и старая. Сосед его держал у рта платок. Когда он отнял платок, чтобы ответить, щека у него ушла внутрь, туда, где не было зубов. Так зубы уходят от ртути. Ртутью здесь, как и у нас, лечат то, чего не называют вслух. Дальше мне попалось отёчное лицо, с подушками под глазами; скулы на нём лоснились, будто натянутые изнутри. Молодая дама у зеркала обмахивалась веером: лицо у неё было восковое, а под ногтями руки, державшей веер, синело.

Пудра текла по вискам серыми дорожками. У меня под сукном давно промокла рубаха. Я тронул сукно на груди. За материю от тринадцатого числа я ещё утром поручился бы, а после этой передней уже не взялся бы.

Потом подошёл ещё один придворный, помоложе, в голубом, остановился против меня и повёл разговор через Лангсдорфа. Консул переводил на русский, и по-русски у него выходило медленно, с остановками.

— Его милость спрашивает, правда ли, что у вас человека можно продать без земли?

Придворный улыбался, пока Лангсдорф переводил. Муравьёв покосился на меня, Литке разглядывал пол. Смотрел придворный при этом на меня — отвечать выходило мне. Во рту у меня пересохло.

— Можно, — сказал я. — Только объявлять о том в ведомостях запрещено. И на ярмарках продавать запрещено.

Лангсдорф перевёл. Я видел, как придворный выслушал обе оговорки и как углы губ у него дрогнули. Он кивнул и сказал что-то, и Лангсдорф перевёл и это.

— Его милость говорит: у них тоже с оговорками.

Ответ мой был верный, и мне он не нравился. Три дня назад я отвёз в Мизерикордию девятилетнюю девочку под расписку. На шлюпе у меня служил мальчишка по мёртвой бумаге, которого в Ямбурге теперь некому признать своим.

Придворный между тем повернулся к Литке и быстро, длинной фразой задал ему вопрос по-французски. Литке открыл рот. Пока он строил ответ, придворный подождал два вздоха и обратился к Врангелю, и Врангель ответил за него. Литке закрыл рот. Он покраснел и досказывал про себя ответ, который никому уже не был нужен, и больше в передней рта не раскрыл.

Лакеи в ливреях и белых чулках замерли вдоль стен и за те полтора часа, что мы ждали, не сдвинулись с места. На их ноги, я думаю, смотрел я один. У каждого, чьи ноги мне были видны, чулок над пряжкой врезался в отёк. Один, совсем молодой, переступил с ноги на ногу, и старший лакей посмотрел на него через всю переднюю. Молодой встал как прежде и больше не шевелился.

Потом лакеи понесли воду на подносах. Когда поднос протянули Кутыгину, манжета у лакея съехала к локтю, и на внутренней стороне запястья я увидел клеймо. Буквы, выжженные давно и зажившие белым.

К концу ожидания у меня заныли икры, и я переступил, как переступали все. Новицкий этих полутора часов не выстоял бы. Ни стоя, ни сидя. Он это знал утром, когда ответил мне одним словом.

Пение за стенами кончилось. Муравьёв одёрнул мундир, поправил Феопемпту съехавший воротник и оглядел нас от первого до последнего, до меня. На моих руках, заложенных за спину, он взгляда не задержал. Два лакея, по одному на створку, отворили двери в конце передней.

Из зала сперва ничего не было видно — только свет из высоких окон и спины придворных. Зато было слышно. В тишине, какая бывает в церкви перед возгласом, кто-то в зале дышал тяжело, со свистом на вдохе, и часто — чаще, чем дышит человек, стоящий на месте.

Я не видел, кто так дышит, и начал считать. Сейчас я увижу короля.

* * *

От авторов: интересный факт! Курица в кармане короля.

Это не выдумка авторов. Португальский король Жуан VI, чей двор в 1817 году находился в Рио-де-Жанейро, действительно был человеком со странностями. Современники — дипломаты, мемуаристы, придворные — оставили множество свидетельств о его причудах. Одна из самых знаменитых причуд — привычка короля носить в кармане жареную курицу. Прямо целиком, завёрнутую в салфетку или бумагу. И ел её, когда вздумается: во время приёма, на заседании, в церкви. Он страдал фобиями — боялся сквозняков, грозы, раков,