Кладбище парусников - Игорь Алмазов

Головнин сел к нему в карету; остальных рассадили по трое и по четверо. Феопемпт Лутковский, садясь, уронил шляпу под колесо, и Ардальон дёрнул его за локоть так, что тот сел мимо подушки. Шляпу подал кучер. Кутыгин устроился так, чтобы Муравьёв пришёлся от него справа, к здоровому уху.

Меня посадили с Литке, Матюшкиным и Врангелем. Литке заговорил, как только карета тронулась.

— Жуан Шестой, — сказал он. — Сын Марии Первой. Королева-мать у них испанка, дочь Карла Четвёртого, та самая…

— Испанка — жена, — сказал Врангель, глядя в окно. — Мать была португалка. И померла.

— Ну да. Я так и говорю.

И продолжил: про Брагансу, про Лиссабон и французов, от которых двор ушёл за море в седьмом году, про корабли, на которых шли, и про то, сколько их было. Числа у него менялись от фразы к фразе. Про лиссабонское землетрясение он сказал, что город тогда весь ушёл под воду, и Врангель на этот раз промолчал.

Короля звали так же, как моего юнгу.

— Вас из-за оспы зовут? — спросил меня Врангель вполголоса, покуда Литке переводил дух.

— Из-за неё.

Он тронул себя за левое плечо, через сукно, туда, где остался рубчик.

— С моего плеча и пошло, — сказал он и снова стал глядеть в окно.

Улицы в этой части города были узкие, балконы над ними забраны деревянными решётками, и под балконами я видел носильщиков, которые несли на шесте бочку, по двое, и пели на ходу, чтобы шагать в ногу.

Матюшкин напротив меня писал в книжке, уперев её в колено, и записывал всё, что имело название, вплоть до португальских слов, которые Литке ронял по дороге. На камнях подкидывало, и карандаш прыгал.

— Андрей Ильич, — сказал он, не поднимая головы, — как по-латыни перемежающаяся лихорадка? Мне надобно для записок. Фёдор Петрович говорит, за городом болота, и от них здесь лихорадки.

— Febris intermittens.

Он записал, прочёл вслух по слогам и остался доволен.

— А весной его коронуют, — сказал Литке. — Мать померла, торжество отложили, так весной…

— Не коронуют, — сказал Врангель.

— Как не коронуют? Король!

— Португальских королей не коронуют. Провозглашают. Корону кладут рядом, на подушку.

— Отчего?

— Корона у них отдана Богородице. Полтораста лет с лишком, — сказал Врангель. — Стало быть, и в приказе написано не то. Величество есть, а коронации не было.

Матюшкин открыл книжку.

Литке замолчал на полминуты, и за всю дорогу это была самая долгая его тишина. Потом сказал, что, стало быть, провозгласят, и перешёл на лошадей принца.

Улицы кончились, и карета вынесла нас на поле, большое, выжженное добела, на дальнем его краю я увидел церковь.

— Кампу-ди-Сантана! — сказал Литке.

Карета, в которой ехали Тобулевич с Артюховым, шла рядом, и в её окне я видел, как Тобулевич перекрестился на церковь — слева направо, по-своему — и как Артюхов на него покосился.

Дорога пошла в гору, и встречный поток мы видели весь.

Они спускались нам навстречу, растянувшись по обочине, — человек тридцать — и шли медленно, как ходят люди, которых некуда торопить. Впереди шагал надсмотрщик с палкой, и палка у него была не поднята, а просто в руке, как трость. Головы у всех были обриты наголо, свежо, до синевы кожи, и по тому, как свежо они были обриты, было видно, что их выгрузили нынче или вчера. Худоба была такая, что у идущих ходили лопатки. У троих или четверых глаза загноились и заплыли, и эти держались за плечо переднего.

Кучер принял вправо и стал, пропуская. Они прошли в двух шагах от колеса, и я слышал, как они дышат.

Они шли в город. Мы ехали из города.

В карете замолчали не сразу. Литке успел сказать ещё две фразы про Брагансу, потом про лиссабонский двор, и только на третьей услышал, что говорит один. Он замолчал и стал смотреть в другое окно.

Я смотрел и не сказал ничего.

Матюшкин записал и это.

Партия прошла. Кучер щёлкнул кнутом, и мы поехали дальше, через болото, по насыпной дороге, где мне в лицо тянуло гнилью и морской травой. Матюшкин до самого холма не поднимал головы.

* * *

Дом белел на холме над болотом — большой, в два этажа, и чем ближе мы подъезжали, тем меньше он походил на дворец. Штукатурку положили свежую, прямо поверх старой кладки, и по углу от карниза вниз уже бежала трещина в палец шириной. Ворота были новые, парадные. Сам дом строили для купца, и жили в нём по-купечески, а теперь в нём жил король.

У ворот нас пропустили часовые. Лестница наверх оказалась узка для двенадцати мундиров и консула. Поднимались боком, придерживая шпаги, и я шёл последним и видел перед собой одни спины.

— В Севастополе у адмирала лестница шире, — сказал Артюхов впереди меня, ни к кому не обращаясь.

Переднюю нам отвели длинную, с окнами на хозяйственный двор. Мебель была дорогая: золочёные стулья, обитые штофом, зеркало в раме выше человеческого роста; а пол под всем этим был дощатый, некрашеный.

Окна были закрыты. Пока мы вылезали у ворот, у меня под воротником промокло до лопаток, а здесь окна держали на задвижках. Сквозь стекло я видел задний двор с кухней. Между верёвками с бельём ходили женщины с кувшинами на головах, и под ногами у них бродили куры.

Где-то в глубине дома пели. Король был у обедни, и ждать нам было, пока он отстоит. Слова доносились латинские, глухо, через две стены, и Тобулевич, стоявший передо мной, шевелил губами в лад. Он знал их наизусть. Моя латынь была латынью рецептов и ведомостей, и в этой я разбирал одно слово из трёх. Во всей нашей свите служба за стеной была своей ему одному.

Муравьёв построил нас вдоль стены по старшинству, как строят к подъёму флага. Я оказался в конце, за Тобулевичем. За пять месяцев у меня впервые было точное место в строю, и место это было последнее. На шлюпе я был единственным подлекарем, и ставили меня там, где нужен был лекарь, у лазарета или у грот-люка, и ни в какой ряд. Здесь ряд нашёлся.

Головнин стоял у окна с консулом и за всё это время сказал, я думаю, слов двадцать. Феопемпт глазел на зеркало, пока Ардальон